«История для ленивых» Макса Бужанского – продолжение его книги «История мира в 88 главах», вышедшей в минувшем году в издательстве «Фолио». Эти мини-эссе – изложение истории различных эпох известным блогером в его самобытной манере, с присущими ему чувством юмора, легким слогом и оригинальной подачей. Увлекательное, приятное чтение и одновременно – просветительский материал, однако абсолютно лишенный менторства и излишней зауми. Читателя ждет знакомство с неизвестными фактами знаменитых событий, которые представлены автором, быть может, субъективно, но, безусловно, аргументированно.
И здесь же посты из Facebook, приуроченные к дате события или рождения личности. Только теперь они объединены в книгу. И эта «История для ленивых» – самое свежее и полное на сегодняшний день собрание увлекательных «исторических зарисовок от Бужанского».
v 1.0 – создание fb2 – (nys23)
© М. А. Бужанский, 2018
© Издательство «Фолио», 2007
Дорогому Александру Македонскому в связи з днем народження и в память о его замечательных рогах, которые ему обломали где-то в степях неподалеку.
Это было так обидно!!
Он просто не мог поверить.
Он вообще не мог поверить, что в этом мире что-то способно обидеть ЕГО!
Это было невозможно!
И было.
Эхо смеялось.
Смеялось, издевательски хохотало, прыгало давшим Птолемею фамилию зайцем по мраморным стенам.
Это не эхо.
Это боги смеются.
Оба.
И Зевс, и Аммон.
Отцы, которых он сам себе выбрал, с которыми сравнялся, смеются, хохочут, глядя, как он не в силах вытереть пот.
Пот.
Липкий, капли бегут со лба, катятся с груди, падают и тонут в шелке простыней.
Какой он разный.
Пот попоек.
Пот охоты, борьбы, драк с друзьями.
Пот сражения, засыхающий с потеками крови.
И пот смерти.
Он умирает.
Как все.
Обидно.
Отец был прав.
Грубый мужлан, Филипп, был прав.
И он всегда это знал.
Всегда знал и всю жизнь рвался за край земли, чтобы доказать, что нет.
И они все это знали.
Нет, не его молодежь, эти такие же.
Старики знали.
Антигон, Парменион, Антипатр.
Знали и смеялись над ним, хохотали, глядя как он играет в сына Бога.
Они знали, чей он сын.
Но если бы он их слушал, они бы и сейчас считали коз в Македонии и держали греков на поводке.
А теперь считают царства и на поводке весь мир.
Детство.
Безумная мать, сумасшедшая волчица, он всегда знал, что она безумна.
Он был ее оружием.
Оружием против отца.
Филипп Македонский, царь, должен был терпеть наследника.
Цари не терпят.
Филипп не терпел.
Друзья.
Больше у него ничего не было.
Его друзья.
Птолемей, Неарх, Гефестион.
Они были с ним, и он им пообещал.
Пообещал дать все и разве мало дал?
Это их голоса за дверью, звенят мечи, они делят Его мир.
По лицу пробегает судорога.
Судорога.
И это все, на что Он способен??!
Он, Александр, Повелитель Ойкумены, царь Македонии, протектор Эллады, Царь царей, фараон, Бог!!!
Корчить рожи?!
Обидно.
Память проносит перед глазами всю жизнь.
Они играют.
Обычные мальчишки, борются на утоптанной земле, и ветераны отца одобрительно хмыкают, глядя, как они рвут друг у друга победу.
Вранье, что участие главное.
Главное – победа.
Македонцы побеждают всегда, но кто победит, если все македонцы?
Сын царя?
Эээ, нет.
Это Филипп – Царь, а сын – это всего лишь сын.
Войско решает, кому править, и ему еще предстоит решать.
Зал.
Нет, не персидский, ставший уже привычным.
Дома, македонский.
Содрали у греков, пригласили и оплатили, дикари с гор прикидываются, будто не могут пить, как прежде, свалившись с лавки.
Отец, пьяный сильнее, чем обычно.
Новая жена, родственники жены.
Мать, ненавидящей тенью мелькнувшая между колонн.
Отец ревет, что-то приказывает ему, тянет руку.
Падает, пьяный, с грохотом опрокидывает ложе.
Он презрительно улыбается, смотрит на лежащего Царя.
Ты хочешь покорить мир, но не можешь стоять на ногах.
«Убью!» – ревет Филлип.
Он выходит, рывком запахнув плащ, кони мчат в стылую македонскую ночь, гремят копыта, ноги сжимают лошадиные бока.
Прочь!!!
Он ненавидит отца.
Отец ненавидит его.
Мать ненавидит всех.
Все ненавидят мать.
Примирились.
Праздник.
Белые хитоны, золотые обручи в волосах.
Рослый мужчина оказывается рядом с царем и бьет мечом в грудь.
Догнать!!!
Ревет толпа, гетайры бегут за ним, сбивают, валят в пыль.
«Взять живым», – кричит он и первым вонзает меч.
Мечи, мечи.
«Александр мог взять живым убийцу отца, но не взял», – шепчутся ветераны.
Мать смотрит бездонными черными глазами, и ненависть плещется на дне.
Фивы.
Восстали, решили, что почувствовали слабину.
Смерть.
Смерть хороший выход, фиванцы.
Кто не умрет, того забьют в рабские колодки.
Щелкнут кнуты, и греки будут смотреть, как греков, будто скот, гонят на рынки.
Пали стены Фив, пали дома, пали Фивы, и города больше нет.
Урок Элладе, и она запомнит его навсегда.
Азия.
Как они смеялись, скалились, глядя на берег.
Там слава, там деньги, нет ведь денег, и фаланга жрет их, как огонь трухлявое бревно.
Персы.
Бесконечный строй, пестрый и дикий, все языки мира.
Лес копий, фаланга печатает шаг, бьют песок сандалии, и рвутся с фланга фессалийцы Леонтиска.
Парменион ворчит, он бы сделал не так.
Он – Александр, не Парменион, он сделает по-своему.
Азия падает в руки.
Фаланга пьет, звенит бронза доспехов, визжат рабыни, и хохот тонет в ночи.
Гавгамелы.
Безумный рывок к колеснице Дария!
Бешеные глаза навыкате, пена на губах, конь в пене.
Рассеченное плечо, капли крови рассыпаются в прах на ветру, бешеная скачка.
Грохот копыт за спиной, гетайры гонят коней вслед.
Рев фаланги сзади, отчаянные трубы зажатого в тиски, гибнущего Пармениона.
Стена копий впереди.
Пятки лупят конские бока, колени сжимают, Он – Бог Войны, и сам Арес ведет его руку!!!
Дарий!!!
Из-за спины вылетает дротик, возница Дария с хрипом грузно валится вперед, перекидывается через поручни.
Дарий хватает поводья, огромные маслянистые глаза полны ужаса, расшитый халат серый от пыли и мокрый от пота.
Царь царей отказывается от титула прямо здесь, прямо сейчас!
В ту секунду, когда перехватывает поводья и разворачивает коней.
Дарий мчит, спасая жизнь, они вламываются в строй, Бессмертные дорого продают свое бессмертие.
Ладонь на плече.
Бешеный взгляд, рука метнулась к горлу!
«Отец! – хрипит полузадушенный Филота. – Отец!! Парменион погибает!»
Александр воет!
Воет волком отчаяния, разворачивая коня.
Воет волком, он никогда не простит этого ни Пармениону, ни Филоте!
Гетайры мчат, обрушиваются на персидскую пехоту, рвущую в клочья фланг Пармениона!
Взлетают мечи….
Дарий давно мертв.
Жалкая смерть, жалкий конец.
Он давно Царь.
Царь царей, фараон, повелитель Азии, Египта, Македонии, протектор Греции.
Пустота.
Такая пустота вокруг.
Что-то случилось, произошло, рухнуло, сломалось.
Сломалось между ним и его македонцами.
Умерло там, на поле Гавгамел, сломалось вместе с персидской пехотой.
Они вошли на это поле вместе, а вышли порознь.
Сломались все.
Казнены Парменион и Филота.
Филота поучаствовал в заговоре пажей.
А Парменион ответил за сына.
Ну, кто бы мог подумать, что вот так, тогда, в Македонии, а?
Казнен Каллисфен, философ остался философом, даже шагнув в ров со львами.
В пьяной пирушке убит Черный Клит.
Ну, как убит…
Он сам его убил, метнул копье и пригвоздил, как бабочку к стене.
«Какой ты Бог??!!» – ревел ему пьяный Клит.
Он убил бы его за это, даже если б был трезв.
Проскинеза.
Земной поклон с целованием ног.
Персы кланялись и целовали, что тут такого.
Македонцы хохотали.
Хохотали так зло и обидно искренне, что у него брызнули слезы гнева из глаз!
Он приказал, он кричал, взорвавшись, вскочив с трона!
И они впервые посмотрели на него с ненавистью и презрением.
Он распустил фалангу.
Фаланга ушла домой, в Македонию, к Антипатру.
Ветераны маршировали по растоптанной Азии, шли домой, и он с ненавистью и презрением смотрел им вслед.
Они плюнули на его Мечту!
Им не нужен был ни Мир, ни его Край.
Лишь барахло из разграбленных и сожженных по пьяни дворцов персидских царей, которое они волокли на себе, привычно шагая в ногу.
Так, что сотрясалась земля.
Что ж, он пошел дальше без них.
С другими македонцами, с гетайрами, с персами и иранцами, которых выучили кое-как держать строй, выдали копья и назвали фалангой.
Они пришли в Индию, и Пор был разбит!
Слоны ревели, и стрелы били, как град!
Он был ранен, и Птолемей закрыл его собой, добавив к имени титул Сотер, Спаситель.
Потом Селевк повел в атаку пехоту, и Пор склонился.
А потом пошел дождь.
На месяц.
И войско потребовало повернуть домой.
Он думал, что ослышался!!!
Он – Бог!!!
Он заперся в палатке и сидел там недели, ожидая, что они склонят колени и пойдут с ним до конца, до Края, рукой же подать!!
Они прислали представителей.
Войсковое собрание (он презрительно скривился, когда услышал это название времен пастушечьего детства) постановило: армия уходит домой.
«Ты с нами, Царь?..»
Он ушел с ними.
Они ушли и вернулись в Вавилон, и вот он лежит и не в силах вытереть этот треклятый пот.
Ресницы дрожали от навернувшихся на глаза бессильных слез…
Бронзовые двери дрогнули.
Дрогнули, и створки со скрипом пошли в стороны.
Тяжелые створки, тяжелей просто нет во всем мире.
Они шагнули вперед, пять шагов в зал и замерли.
Безмолвные лица, сжатые губы.
Пердикка, Кратер, Птолемей, Селевк, Лисимах, Кассандр, Эвмен, Антигон.
Они уже всё решили.
Всё разделили.
Он прочел свою судьбу на их лицах, на бронзовых бесстрастных лицах, и глаза в последний раз полыхнули гневом.
«Как смеете?» – вырвалось из груди, но потрескавшиеся губы даже не шевельнулись.
«Что есть смерть, Учитель?»
Они сидят на камнях, палит солнце, оливы склонили ветви, роняя тень.
Он, Гефестион, Птолемей.
Аристотель смотрит на них, белый хитон обнажает старческие руки, узловатые пальцы обхватили посох.
Аристотель серьезен, но глаза смеются, они всегда у него смеются, о чем бы ни шла речь.
«Смерть? Смерть – это Ничего. И одновременно Всё. Всё и Ничего вместе. Понимаете?»
Они машут головами: нет!
«Когда-нибудь поймете…» – смеется глазами Аристотель.
Он откидывает голову.
На самом деле лишь чуть дрогнули веки.
И улыбается.
Закрывает глаза, глядя на Всё и Ничего.
Диадохи улыбаются.
И делают шаг вперед.
Всем строем, как договорились.
Одинокая фигура, ссутуленные плечи, будто и в этом нарочитый вызов знаменитой римской осанке.
Небрежно наброшенная тога, пошлейший рыжий парик, дешевейший, какие только мимы на представлениях для плебса напяливают.
Заложенные за спину руки, отвратительная беззубая ухмылка.
Каждый день.
Каждый день он выходил на Форум и брел вмиг пустеющими улицами в пугающем одиночестве.
Он издевался и унижал их всех, весь Город, весь известный Мир.
Они это знали, и он знал, что они это знают.
Он брел, небрежно шаркая и скалясь беззубым ртом, и где-то вдалеке, за его спиной, осторожно выглядывая из-за мраморных колонн Форума, шептались люди и показывали на него пальцем.
Однажды за ним уцепился мальчишка.
Смешной пацан, обычная римская нищая босота, он вприпрыжку бежал за ним всю дорогу домой, осыпая оскорблениями.
Бывший Диктатор был счастлив.
Это еще больше подчеркивало унижение, которое он каждый день швырял в лицо Сенату и римскому народу, возил им по этому лицу, словно грязной тряпкой.
Вон нищий мальчишка может себе позволить. А вы – нет.
Каждый день.
Белая фигура, отвратительный рыжий парик, шаркающая походка.
Каждый день.
Он был счастлив.
Его так и звали, Феликс.
Счастливый.
Знайте, что счастлив лишь тот, кто рожден свободным.
Свободным от колодки раба, от плетей надсмотрщика и цепей на ночь.
Счастлив лишь тот, кто рожден римским Гражданином, жителем Великого Города.
Но чтобы понять, что такое счастье, нужно родиться в самой знаменитой семье.
Корнелиев.
И вот тут уже, казалось бы, самое грандиозное счастье на свете закончилось.
Корнелии были разными.
Луций Корнелий Сулла умудрился родиться в семье нищих Корнелиев.
Настолько нищих, что дома своего не было.
В 138 году до н. э.
Отец пил.
Мать умерла практически сразу же после родов, и Сулла таскался вслед за отцом по домам любовниц родителя, мутным компаниям актрис, проституток, отребья, которое приличное римское общество и на порог-то не пускало.
Он полюбил эти компании, и римские аристократы, чье детство прошло с греческими учителями и на Марсовом Поле, воротили нос, с презрением об этом говоря.
Позже он свернет им башку.
Вместе с носом.
Денег не было.
Пара рабов, таких дряхлых, что не понять, кто за кем ухаживать должен.
Сверстники начинали карьеру, облачаясь в тоги взрослых, Сулла на выклянченные где-то копейки проводил церемонию погребения отца, умершего наконец-то и освободившего ему дорогу.
Пара странных связей, пара странных смертей, пара полученных наследств.
Хоть что-то, и хоть с чего-то можно начинать.
Позже остальных, позже, чем принято.
Огненно-рыжая шевелюра, ярко-синие глаза, белоснежная кожа.
Бычья шея, и нрав Минотавра.
Сулла начал карьеру так, как положено патрицию.
Война.
Югуртинская война.
Римлян били.
Римлян нещадно били в Нумидии, и Югурта откровенно издевался над Великим Городом, гоняя его армии по бесплодной пустыне.
Югурта знал римлян, Югурта бывал в Риме, Югурта воевал с римлянами вместе.
С Югуртой нужно было заканчивать.
Командование вытребовал себе Марий.
Гай Марий, отец легионов.
Марий был женат на Юлии, из семьи Цезарей.
И Сулла был женат на Юлии, из семьи Цезарей.
На этом сходство заканчивалось, но Сулла отправился с Марием в Африку, на свою первую войну.
Нумидия.
Ад.
Жара, бесконечный песок, вылетающая из ниоткуда кавалерия, и своя она или чужая, поймешь лишь тогда, когда слетают с коней закутанные в бурнусы всадники, или лошади гонят бешеным кругом и бесконечным дождем сыпятся дротики.
Быстрой победы не вышло.
Год, еще год.
Югурту дожимали, как загнанную в угол крысу.
И наконец его сдал тесть.
Бокх, царь Бокх.
Югурта был осторожен.
Никому не доверять, никогда не ночевать дважды в одном и том же месте.
Простая еда, чистая вода, что еще можно сделать, чтобы продлить себе жизнь?
Но тесть, тесть…
Что-то плеснулось в глазах Бокха, Югурта все понял, рука метнулась к кинжалу.
Возникший из ниоткуда центурион тяжело ударил кулаком в висок, Югурта мешком рухнул на землю, легионеры добили охрану.
Ночь, свет факелов, Сулла возникает из темноты, грубо откидывает за волосы голову Югурты, поворачивает к свету, смотрит в лицо.
«А ведь ты мог бы сдать ему меня, и все было бы наоборот!» – бросает он Бокху, и тот бледнеет.
Не час и не два Бокх думал, кого предать, римлян или Югурту, и Сулла читает на его лице, как в открытой книге.
Война закончена!
Марий командовал войсками, но Рим шепчется, что выиграл ее Сулла.
На стенах домов рисуют знаменитую сцену.
Ночь, оазис в пустыне, палатка, факелы.
Югурта на коленях, и держащий его за волосы Сулла.
Марий был в бешенстве, ревность душила его, словно наброшенная на шею удавка.
Германия.
Римляне разбиты, уничтожены при Аравсионе, и Республика еще не знала такой катастрофы.
Марий консул, Марий будет консулом семь раз, так ему предсказали, и римский закон каждый раз прогибается под бешеного старика.
Сулла легат.
Уже не нищий мальчишка, но римлянин, вошедший в возраст и силу.
Две римские армии остановят германцев, потратив на это несколько лет, и Сулла будет тем, кто фактически командует второй.
Верцеллы.
Туман висел над полем, дальше третьей шеренги в глубину не видать.
Германцы сломались, и легионеры рубили их, словно частокол в лесу.
За своих мертвых, за свой страх, за возвращение в Рим.
Сулла стоял во второй шеренге и улыбался.
Капли крови брызгами летели в бледное лицо, усеивая его красными веснушками, панцирь в крови, плащ в крови.
Сулла улыбался, и эта его улыбка пугала больше, чем рев озверевшей римской пехоты.
Снова Рим.
Карьера, претура, наместничество в Киликии.
Армянские войска Тиграна, Армения была Великой, кто б сомневался, глядя сейчас на ее блестящих сыновей.
Ущелье, построивший черепаху легион, армянские стрелы, со звоном бьющие в щиты.
Короткий шаг вперед, щиты снова сомкнулись, «черепаха» не стоит, она идет вперед, медленно отнимая у армян пространство.
Свисток, железная коробка распахнулась, пехота давит, армяне катятся назад, теряя людей.
Сулла улыбается, поверх шлема наброшен белый платок.
Он всегда плохо переносил солнце, им тесно вместе.
Парфяне!
Впервые парфяне, и Сулла – первый римлянин, который завяжет контакт с этой второй половиной известного мира.
Война будет идти 700 лет, Запад и Восток будут выплескивать друг на друга новые и новые армии, и древние кости будут хрустеть под колесами бесконечных переселенцев, ищущих спасение от огня и меча.
Союзническая война.
Вся жизнь Суллы – это сплошная война, и он победил всех, хотя о нем и не рассказывают в военных академиях.
Италия взорвалась.
Самниты, марсы, луканы, пицены, представители бесконечных италийских племен пошли на Рим войной.
Союзники.
Не было ничего унизительней жить, как римляне, воевать, как римляне в легионах.
И не иметь никаких прав.
Армии Республики терпели поражения, все висело на волоске.
Враг был со всех сторон, помощи ждать было неоткуда.
Первую победу одержал Сулла.
Пощады не давать.
На него смотрели с изумлением и ужасом.
Его не интересовали рабы.
Он не слушал угроз и клятв.
Покорность, полная покорность.
Иначе смерть.
Венец из трав.
Один из трех обладателей, Сулла вернулся в Рим героем.
Уже не одним из, а Героем, чье имя повторяли в толпе.
Многие пытались купить это деньгами.
Сулла купил кровью.
Консул.
Нищий сын нищего отца – Консул Римской Республики.
И да, победив в войне, Рим таки дал гражданство италикам.
Римляне учились на ошибках.
Войска Суллы, которыми он командовал в Союзнической войне, осаждали Нолу, последний оплот мятежников.
Был брошен жребий, и Сулла вытянул счастливый.
Как всегда.
Ему досталась Азия, война с Митридатом, который резал римлян, словно овец на бойне, десятками тысяч.
Сулла заканчивал год и улыбался, думая о предстоящей славе.
Ничто не предвещало беды.
Демократия – такая хитрая штука, которая любит прикидываться идиоткой, когда все всё понимают.
Вроде и дергаешь рычаги по закону, но передергиваешь.
Передернули.
Гай Марий, отец легионов, был злобным и завистливым стариком.
И он решил украсть у Суллы его войну.
Купленный народный трибун.
Новый жребий.
И вот уже не Сулла, но Марий, хозяин легионов, которые пойдут вышибить дух из старины Митридата.
Вот тут произошло то, что изменило историю.
Навсегда, необратимо изменило, пустив ее по новому, губительному пути.
Сулла гнал коня так, что-тот рухнул, когда они влетели в лагерь.
Построенные войска, свирепые морды центурионов, значки когорт.
И бычий рев Суллы, разорванная белая тога на груди, такая нелепая среди красных военных плащей.
«Они хотят послать других солдат и украсть нашу победу и добычу!» – ревел Сулла, и легионы взорвались, моментально поверив в эту ложь.
Присланных Марием офицеров забили камнями.
Армия развернулась и двинулась вслед за своим командиром.
Нет, не командиром уже.
Хозяином.
На Рим.
Первым!
Ровно за сорок лет до Цезаря Сулла первым повел войска на Рим.
Чтобы отучить политиканов от привычки передергивать.
Все прочие цезари и бонапарты были лишь подражателями, первым это сделал Луций Корнелий Сулла.
Шесть легионов, сорок тысяч солдат.
Единственным офицером, который пошел за Суллой, оказался Лукулл.
Да-да, тот Лукулл, который потом, пиры и сады.
Жестокий и талантливый военный, ничем не напоминающий того сибарита, каким его запомнила История.
Город рухнул в руки, словно яблоко с ветки, Марий бежал вместе с сыном, прятался в болоте, плыл на подаренной рыбаком лодке в Африку.
Круговерть гражданских войн завертелась.
Реформы Суллы, перетасовка Сената, ему нужно было вести людей на Митридата.
А он вынужден был торчать в Риме.
Выборы, назначения, клятвы сенаторов.
Потеряв два года, Сулла отправился на войну.
Но уже не в Азию, в Грецию, где Митридат командовал, как у себя дома.
Афины.
Рощи, в которых бродили Герои и боги, вырублены.
Осадные машины бьют в белоснежные стены, римская пехота идет на штурм, устремляясь в пролом.
Нет, Сулла не уничтожит Афины.
Он их просто разграбит, вытряхнет до донышка все, от храмов до библиотек.
Он будет улыбаться, глядя, как греки будут обливаться слезами, думая, что с ним можно торговаться.
Херонея, Орхомен, войска Митридата в Греции разбиты, и она снова римская.
Сулла высаживается в Азии, нужно взять самого Митридата и закончить эту войну.
Но Рим взят.
Марий вернулся.
Вернулся абсолютно безумным.
Во главе армии.
Создатель римских легионов вернулся во главе армии рабов.
Рим взят.
Людей убивают на улицах, сулланцев и просто тех, кого хочется убить.
Привязанных к колоннам патрициев заставляют смотреть, как-толпа насилует их жен, рабы безумны в своей ненависти и дикости.
Их всех перебьют по приказу Мария, они больше не нужны ему.
Марий, безумный старик Марий, станет консулом в седьмой раз, как было предсказано.
И умрет спустя несколько дней.
Рим рухнул в руки временщиков, сменявших друг друга на обломках демократических норм.
Митридат был счастлив.
Сулла заключил мир, ему нужно было спешить домой.
И Понтийский царь убрался в свое логово, копить силы для следующей, последней попытки.
Войска высадились в Италии.
Все, кроме одного легиона, солдат Фимбрии.
Они убили своего командира, взбунтовались, и их наказанием стала вечная ссылка.
Никогда, никогда больше легионеры Фимбрии, тоже уже давно мертвого, не вернутся в Рим.
Это их проклятие – Азия навсегда. И их имя, служба без срока, стали нарицательны в Риме.
К Сулле спешат.
Армии врагов, захвативших власть в Риме.
Мальчишка Помпей, на свои деньги набравший два легиона ветеранов отца.
Молодой еще Красс, никогда не простивший убийц своих отца и брата.
Катилина.
У этого еще все живы, и он хотел бы, чтобы некоторые умерли.
Войска Суллы идут на Рим, враг разбит раз за разом, последняя битва у самых ворот.
Битва у Коллинских ворот, войска самнитов, последние отголоски Союзнической войны, успели к Риму раньше.
Сулла настиг их у самых ворот Города.
Битва насмерть.
Самниты побеждают, бой идет ночью, свои похожи на чужих, такие же доспехи, такие же мечи, такие же лица.
Сулла улыбается, неизвестная болезнь обезобразила его лицо, некогда гладкая кожа в жутких струпьях, зубы выпали, и этот чудовищный оскал в свете факелов пугает даже видавших виды.
Конница валит от ворот, взламывает самнитский фланг, враг разбит и бросает оружие.
Бежать некуда.
Плотные колонны пленных ведут на Марсово Поле.
Луна освещает бесконечные ряды солдат без оружия, построенных, будто для парада.
Сулла смеется, машет рукой, и самнитов начинают убивать.
Сулле не нужны пленные, не нужны правила, не нужны традиции.
Ему нужна покорность, и он преподаст урок.
Рим захлебнулся в крови.
Она идет у него горлом, он тонет в ней, барахтается в ужасе.
Проскрипции.
Их тоже придумал Сулла.
Город увешан объявлениями.
«Найти и убить. Доносчику – доля».
Катилина во главе банды рыщет волком и убивает тех, кому должен.
Красс давно отомстил за своих и грабит так, что Сулла с презрением кривится.
Помпея не интересуют деньги.
Помпей завоевывает Африку.
Помпей пишет Сулле бесконечные письма, рассказывая про удивительных африканских животных.
Сулла смеется.
Жуткий и уродливый, в отвратительном парике, беззубый, мучаемый чесоткой, Сулла смеется.
Ему смешно, он был в Африке и всех там видел, но ему смешно смотреть, как амбиции пожирают Помпея.
Ему смешно, когда Помпей откажется распустить армию, смешно, когда-тот расскажет ему, что люди поклоняются восходящему солнцу охотней, чем заходящему.
Ему смешно, когда слоны Помпея застрянут в арке во время Триумфа.
Он назовет Помпея Великим, и Помпей всю жизнь будет гнать от себя мысль, что это тоже была насмешка.
82 год до Рождества Христова.
Сулла – Диктатор.
Сенат наполнен его людьми, всадники урезаны в правах так, что и представить себе не могли.
Никаких больше народных трибунов, хватит.
Сулла видел, как заводят толпу, Сулла ненавидит толпу, Сулла не играет с толпой.
Диктатура!!!
Цезарь, мальчишка совсем, бежит из Рима.
Его ловят, мать падает на колени перед Суллой, за него просят друзья.
«Как хотите!» – жуткий оскал становится еще шире.
Как хотите.
Но в этом Цезаре сидит сотня Мариев.
Три года диктатуры.
Свободный Рим, город законов и неписанных правил, покорно жил, склонившись и повинуясь.
А потом, в один прекрасный день, Луций Корнелий Сулла пришел в Сенат.
И швырнул римлянам в лицо их свободу, словно мокрую тряпку.
«Я больше не Диктатор, частное лицо! – заявил он потрясенным сенаторам. –
И готов предоставить отчет обо всех своих действиях!» – Сулла издевательски ощерился.
Зал молчал.
«Вопросов не будет?!» – Сулла захихикал, не захохотал, но захихикал себе под нос и двинулся к двери.
Ударом в плечо отпихнул машинально дернувшегося за ним ликтора и вышел на ступени Сената.
Частным лицом.
Постоял, обшарил издевательски взглядом застывшую улицу и пошел домой.
Пить с актерами, закатывать оргии и умирать от болезни.
Но каждый день.
Каждый день одинокая фигура выходит на Форум.
Издевается.
Он умер в следующем году.
Просто взял от жизни все, что хотел, использовал ее на всю катушку и ушел, оставив Рим жить так, как-тому хочется.
Вновь поднялся Митридат, шла война в Испании с марианцем Серторием, взбунтовался Спартак.
Сулле было все равно.
Он знал, знал, что будет сразу, после его смерти.
И криво ухмылялся, в последний раз закрывая глаза.
Спор, как его хоронить, едва не привел к резне.
Противники хотели отыграться на мертвом.
Но победили сторонники.
Государственные похороны, трехдневный траур по всей Италии.
Ветераны, идущие в Рим бесконечным потоком на погребение.
Огромный костер, бушующее пламя, исчезающая в огне фигура в белой тоге.
В последний раз мелькнувшая перед тем, как навсегда исчезнуть, ухмылка.
Он швырнул им обратно их власть, чтобы их унизить.
И знал, что они знают, что он знает.
«Не было друга лучше.
Не было врага злее».
Надпись на надгробии.
Весь Сулла.
В двух строчках.
12 июля 95 года до н. э.
Рим, Субурра, плебейский район.
В тени многоэтажного здания играют трое малышей.
Светловолосый мальчуган, светлые волосы и серые глаза.
У него сегодня день рождения, 5 лет.
Его мать, хозяйка этого здания, они живут в нем и сдают квартиры, в основном евреям, чьи дети возятся вместе с ним, складывая из камешков пирамиды.
10 лет спустя.
Мальчик вырос.
Он дальний родственник Мария и дальний родственник Суллы через их жен, своих теток.
Марий делает его жрецом, Фламином Юпитера, он никогда больше не прикоснется к железу, не возьмет в руки оружие.
Его женят на дочери Цинны, и он любит ее…
Цинна мертв, и Марий повержен.
Мальчишку волокут к Сулле.
Он больше не Фламин Юпитера и должен развестись с женой.
Серые глаза холодно смотрят в глаза Диктатора.
– Нет.
– Неет???!!!
– Нет.
Бегство.
За голову назначена награда, охотники рыщут по всей Италии, он прячется в пещере.
Нашли.
Мать, Аврелия, падает на колени перед Суллой.
За него просят и другие.
«Ладно, – сдается Диктатор. –
Пусть живет.
Но предупреждаю вас, – вспыхивают когда-то голубые, а сейчас потухшие глаза. – В этом юноше спит сотня Мариев…»
Изгнание.
Армия, Восток.
Осада Митилены.
Когорта разбита, щит вперед, короткий меч покидает ножны.
Он выводит ее и перед строем увенчан венком из дубовых листьев.
За спасение римских солдат на поле боя.
Когда он заходит в Сенат, все должны вставать, по законам Суллы.
Вифиния, царь Никомед.
Он взял у него корабли.
Они подружились.
Он мог расположить к себе кого угодно.
Враги до смерти будут делать гнусные намеки на эту связь, и он никогда не простит этого никому.
Путь домой.
Пираты, плен.
«Я заплачу выкуп, а потом распну вас всех», – лениво обещает он им, щурясь на убегающую за горизонт морскую гладь.
Пираты хохочут.
Этот римлянин, смешной малый.
Выкуп.
Корабли.
Он распял их.
Как обещал.
Рим.
Ступени карьеры.
Одна за другой, каждая.
Нет более тщательного, чем он, нет более скрупулезного.
Его ненавидят в Сенате.
За прическу, волосок к волоску, за щегольски закатанные манжеты, за надменность, которую не скрыть улыбкой.
И за любовь толпы.
Дикие долги.
Игры в честь отца.
Двести пар гладиаторов бьются в серебряных доспехах, и весь цирк скандирует его имя.
Квесторство в Испании.
Он удрал через забор, кредиторы караулили его снаружи.
Красс заплатил долги.
Красс всегда платит долги.
И всегда долги получает.
Рим.
Выборы.
Сенат уготовил ловушку.
Или Триумф и не выставить кандидатуру, или Консульство, но без Триумфа, распустить войска.
Кто откажется от Триумфа.
Он откажется.
Войска распущены, он Консул.
Выборы.
Выборы Верховного Жреца, Великого Понтифика.
Мать, Аврелия, провожает на пороге.
«Я вернусь Понтификом или не вернусь вообще», – весело бросает он.
Долги.
Его выбирают.
Сервилия, мать Брута.
Их связь длится годами.
Об этом знают все.
Это Рим, все знают всё.
Про всех.
Первый триумвират.
Он заставил примириться Помпея и Красса, связал их своей порукой.
Галлия.
Галлия на десять лет.
Еще ни один римлянин до него не покидал Город так надолго добровольно.
Еще ни один римлянин до него не получал провинцию на десять лет.
Галлия покорена.
Высадка в Британии.
Это не легенда, она есть!!!
Удается унести ноги, тоже неплохо.
Галлия в огне!
Верцингеторик поднял галлов, племена одно за другим сбрасывают ненавистное ярмо.
Поражение под Герговией.
Осада Аллезии.
Вся Галлия пришла на помощь, и он сломал ее.
Мир.
Верцингеторик в цепях.
Восстал Укселодунум.
Он холоден, он всегда холоден и расчетлив.
Тридцать тысяч галлов уйдут домой по всей стране, унося привязанные к шеям отрубленные руки.
Больше уроки не нужны, Галлия все поняла.
Сенат.
Он лишен постов и объявлен врагом народа.
Грязный, потный, окровавленный Антоний перед строем.
Вперед!
Рубикон.
Фарсал.
Египет, Клеопатра.
Сказочная страна, зажатая в кулак.
Тапс, Мунда, всё.
Великие враги ушли.
Катон, Помпей, Сципион…
Цицерон и Брут на коленях, он всех простил, вставай, Кассий, поднимайся, Каска.
Поход на Парфию.
Нужно вернуть домой Орлов Красса.
Последний день.
Последнее заседание Сената.
Мартовские иды.
Белоснежные тоги.
Кинжалы.
Серые глаза вспыхивают в последний раз.
Гневом.
И подергиваются поволокой безразличия.
Мертвая рука разжимается, на ладони непрочитанная записка.
«Не ходи в Сенат, Цезарь».
Мальчишки играют в тени здания.
Строят пирамиды из камешков.
Он учит иврит, они учат латынь.
Впереди целая жизнь.
И ужин.
Мамы позовут.
Мальчишки играют…
Они больше не кричали его имя.
Вообще ничего не кричали, угрюмо сидя возле костров и полируя мечи.
Десятки тысяч костров, десятки тысяч мечей.
Эта ночь была последней.
Римляне тоже жгли костры.
И полировали мечи.
Ловушка захлопнулась.
Часовых не выставляли.
Они встретятся завтра, лицом к лицу.
Из этого капкана только один выход…
Спартак смотрит в костер пустыми глазами.
Мысли то мечутся, будто безумные, то исчезают, оставив за собой лишь тоскливую пустоту.
Щемящую и горькую.
Все было предопределено.
Нет, им не не хватило времени, времени было навалом.
Наоборот, они в нем захлебнулись.
Утонули во времени, которое их пожрало, сорвало плащи надежд, вышвырнуло голыми под ночной ветер.
Ложь!!!
Их не убьют римляне Красса, нет!
Их уже вообще ничего не убьет.
Они давно мертвы.
Мертвы с того момента, как-только поняли.
Им не нужна Свобода!!!
Та Свобода, о которой они столько мечтали, которой клялись, которую ласкали, как женщину, в своих мечтах!
Рабам не нужна Свобода!!!
Рабы хотят стать Хозяевами.
Рабов.
Он понял это первым и врал им столько, сколько мог…
Шурх… Шурх…
Лезвие пробегает по точильному камню монотонно, искры вспарывают темноту ночи, вспыхивают крошечными звездами и гаснут.
Бесконечность монотонных движений, тысячи вспыхнувших и погасших звезд.
Единственный глаз Тита холодно, не мигая смотрит на серебристый металл лезвия.
Шурх…, Шурх…
Он всегда думает только об одном.
Как он убьет их всех.
И Спартака.
За свой глаз.
О-о-о, он помнит этот день!!
День, когда Рим потерял Консулов.
Центурион Тит Галлиен защищал Орла легиона.
Волна рабов хлынула, взломала их строй.
Дубины крушили легионеров, трезубцы вспарывали панцири, словно бумажные.
Бывшие гладиаторы куражились своими цирковыми фокусами, вспрыгивая на плечи первой шеренги, кувырком перебрасывая себя за строй и обрушиваясь с тыла.
Они стояли стеной, но стену били со всех сторон.
Они рубились отчаянно, а потом кто-то из рабов швырнул факел, потом еще один, вспыхнули солдатские плащи.
Спартак тенью слетел с коня, рванулся к Орлу!
Он бросился ему наперерез, но руку сзади перехватила чья-то кисть, и в глаз вонзилось лезвие кинжала.
Он все помнил, бой был нечестным!
Он все помнил, бой был нечестным!
Батиат так им и сказал: «Вы должны проиграть, я поставил на ту сторону!»
Они хлопали друг друга по плечам, прощаясь и лязгая доспехами, выходили один за другим на арену, под рев улюлюкающей толпы.
Он видел, как каждого из них проволокли обратно, вцепившись крючьями в мертвые тела.
В этот вечер он все решил.
Батиат был пьян, маленький лысый толстяк, вечно в грязной засаленной тунике.
Он пришел к ним вечером, швырнул мех с кислым вином и хохотал, потрясая набитым золотом кошельком.
Когда спустя час охранник пришел погасить факел, один из них, метнувшись змеей, схватил его за щиколотку, а остальные рванули на себя, протянув руки сквозь решетку.
Они забрали ключи, разбили ему голову, задушили часовых и привратника и вырвались в ночь.
Свободными!!!
Они бежали в темноте, три десятка мужчин, обученных убивать.
Лил дождь, ноги скользили в грязи, но они были свободны, и сердце колотилось бешеным ритмом, отбивая – больше никогда!!!
Утро обрушилось хмурым солнцем, тускло подсвечивающим низко висящие облака.
До Везувия всего ничего, он уже вырос темной массой в тумане, уже видны уходящие вверх по поросшему деревьями склону тропинки пастухов.
Повозка. Торговец с дочерью, четверка охранников, возница.
Навалились толпой, захлестнули цепи вокруг шей, били наотмашь кандалами.
Головы разлетаются, словно тыквы, мечи выскальзывают из ослабших рук.
Торговцу вспарывают живот, словно брюхо рыбе, он бьется на острие меча, никак не желая умирать.
Девчонка пытается бежать, догоняют, волокут за волосы к телеге.
Рослый германец срывает одежду, швыряет лицом вниз на телегу, одна рука по-прежнему сжимает намотанные на кулак волосы, другая стиснула грудь до синевы.
Насилуют сразу несколько человек, девчонка орет, захлебывается в крике, только распаляя гладиаторов.
Им давным-давно осточертели податливые шлюхи, изредка приводимые Батиатом, сопротивление жертвы, борьба, их только заводят.
Спартак ловит безумный, полный отчаяния и боли взгляд девушки.
Такие глаза вчера были у Ганимеда, ретиария.
Он был еще жив, когда рабы крючьями волокли его с арены и внутренности сизым клубком вываливались из раны в животе.
Шаг вперед.
Короткий меч, отобранный вчера у убитого охранника, пробегает по горлу, кровь волной хлещет на германцев, девчонка вздрагивает и застывает безвольной куклой.
Взгляды полные бешенства, сейчас взорвутся.
Рука срывает холщовый покров с телеги, открывая глазам груды панцирей, мечей и шлемов.
«Хватайте оружие!» – голос Спартака хриплый, он вырывает из кучи первый попавшийся щит и швыряет его Эномаю.
Тот машинально ловит, машинально взвешивает в руке.
Оружие успокаивает, они привыкли к нему, гладиаторы разбирают его, отходят в сторону, какие-то пару минут – и они уже не толпа беглых рабов, но вооруженный отряд.
Мечи выбивают искры, летят в сторону расклепанные кандалы, кто-то уже выпряг лошадей.
Вперед, на вершину Везувия!
Сотни рабов.
Волна слухов пробежала по Капуе, взорвала ее.
На рынках, в судах, на кухнях и виллах только и разговоров.
Взбунтовались рабы.
История с повозкой обросла слухами, будто не четыре охранника, а две центурии разбиты, растерзаны, разорваны в клочья зубами и руками.
Тит Галлиен прекрасно помнит этот день.
Лезвие меча наливается злостью с каждым прикосновением точильного камня.
Шурх… Шурх…
Тит сам наливается злостью.
Глабр привел шесть когорт, они обложили Везувий, словно медвежью берлогу.
Дни тянулись, как бесконечная нить из клубка шерсти, поставленные в строй, в спешке набранные деревенщины шутили: «Они там с голода уже небось сожрали друг друга».
Глабр пил в шатре с утра до ночи, претор проклинал злую судьбу, загнавшую его в эту дыру ловить толпу рабов во главе толпы черни.
А потом ночь взорвалась.
Сотни факелов, Тит помнил, как они били в глаза, слепили, как выскакивали из палаток новобранцы, путаясь в одежде, и как ревели гладиаторы, стуча мечами о щиты!
Этот стук мечей о щиты он запомнит навсегда!!!
Они смели часовых, перемахнули через частокол лагеря и бросились убивать.
«Держать строй!!» – орал Тит, пытаясь загнать свой сброд хоть в какое-то подобие шеренги.
Клодий Глабр вырос за его спиной в одной тунике и мечом в руке, визжали свистки центурионов, но все было напрасно!
Гладиаторы резали мечущихся деревенщин, как перепуганных кур, германцы сбивали с ног ударами щитов и быстро вонзали в горло мечи.
Галлы, раскрасившие лица синими полосами, как водится у них, жуткие в отблесках огня, огромные и беспощадные.
Тит уволок Глабра силой, тот оцепенел и не мог идти сам.
Они бежали, бежали через никем не охраняемые главные ворота лагеря, а за их спиной раздавались крики умирающих солдат и торжествующих рабов.
Он так никогда и не сказал им правды.
Не сказал, когда был гладиатором.
Не сказал, когда они вырвались из рабства.
Не сказал, до самого конца.
Спартак.
Собачья кличка, раньше резала слух, потом привык.
Он был римским гражданином и сам служил под Орлами до того, как потерял все.
И теперь, когда их уже тысячи, он делал так, как положено в Риме.
Армия.
Разбить на легионы, галлы у Крикса, германцы у Эномая, все народы, до которых дотянулась железная рука Рима, здесь, у костров в бывшем лагере Глабра.
Теперь это их лагерь!
Нет, никогда тут не будет железной дисциплины, они готовы взбунтоваться по любому поводу.
Но свое место в строю каждый знает и готов занять.
Бывшие рабы делят женщин, овладевая ими на глазах у всех, кидают кости, те, чей жребий выпал, рубят окрестный лес.
Нужны тысячи копий, оружия отчаянно не хватает, и молоты кузнецов грохочут день и ночь.
«Вариний!!!»
Тит застонал, словно от зубной боли!!
Лезвие дрогнуло на точильном круге, обиженно взвизгнуло!
«Два легиона!!
Два полных легиона, и этот дурак разделил их, растопырил пальцы, словно слепой!»
Мерзавцы Спартака настигли их по одиночке, вчерашние рабы повиновались командирам лучше недоучек-новобранцев!
Он разбил Вариния по частям, и они бежали, снова бежали, бросив оружие и раненых, а за ними гнались рабы!
Рабы, гонящиеся за легионерами, Тит думал, что он сойдет с ума, глядя на жалкие остатки пехоты, уныло бредущие по чавкающей под ногами грязи!
«Консулы разбиты!!!!
Тит выл, выл волком, вспоминая этот день!!
Римские консулы разбиты и бегут, словно зайцы!!!»
Ему хотелось умереть в тот день!!
Он выжил.
Спартак лишил его глаза, он помнил, как он полз, пробираясь между грудами мертвых тел.
Рабы устроили праздник, пили и танцевали, полуголые девки, с залитой вином грудью, бродили по полю и добивали раненых.
Он и сам убил одного, стонавшего слишком громко.
Убил, чтобы выжить.
Крикс ушел.
Он ничем не смог ему помешать.
Они орали друг на друга в палатке, галла захлестнула волна самоуверенности.
Юг Италии лежал перед ними беззащитный, вчерашний раб пил власть, как безумец, купался в ней!
Теперь он мертв.
Консулы нагнали двадцать тысяч галлов и раздавили их, расплющили, словно орех в ладони.
Он разбил Консулов.
Три сотни патрициев дрались, как гладиаторы, жертва, погребальная жертва Криксу и его галлам.
Он сидел в кресле, вокруг стояли ликторы, и трофейные знаки консульской власти были у его ног.
Нужно было уходить.
Он так и сказал: «Давайте уходить».
Галлия ждала, Рим больше не мог огрызаться, нужно было просто идти.
«Куда? Куда?» – орали ему бывшие рабы, у которых теперь появились свои рабыни.
Патрицианки из ограбленных городов, с рабскими ошейниками, насилуемые каждый вечер у лагерных костров на глазах пленных мужей.
Они не хотят.
Эта мысль ударила его, словно молнией, когда он впервые ее осознал.
Рабы не хотят быть свободными, не хотят уйти в Галлию, раствориться там, просто жить!
Рабы хотят иметь своих рабов.
Ему хотелось уйти.
Завернуться в плащ, вывести коня за линию часовых и умчать прочь, прочь, куда глядят глаза!
Прочь от Рима, прочь от тех, кого он уже не мог снова сделать людьми!
У его ног горели костры.
Сто тысяч человек.
Спартак не смог уйти.
Красс!!
Тит стоял в самом центре, впереди своей когорты и ликовал!
Бычья шея, мощные икры, обвитые ремешками сандалий, красный плащ легата едва не трещит на литых плечах!
Красс что-то орал, не разобрать что, и легионы орали в ответ, орали восторженно, они устали бежать.
И побежали.
Этот день Тит тоже запомнил.
Все так же стоял перед строем Красс.
Плащ трепетал на ветру, руки сжимают рукоять меча.
Толстые губы сжаты, не лицо – маска смерти.
И у Тита маска смерти.
У всех, у всех рядом эта маска, десятки тысяч масок смерти.
Децимация!!!
Жуткое слово, страшная казнь.
Они все тянули жребий, и Тит тянул, дрожали пальцы, и дрожало веко уцелевшего глаза.
Он стоял, а соседей слева и справа вывели из строя.
Сотни и сотни выходили из строя и становились тонкой цепочкой между Крассом и бесконечными шеренгами.
Виноватых выбирает жребий.
Дубинки разбивают головы, мертвые падают, и палачи шагают к следующим.
Армия все поняла.
Армия боится Красса больше, чем Спартака.
Тит не боялся Красса.
Не боялся Спартака.
Он боялся не дожить.
Не дождаться того момента, когда приблизит свой единственный глаз к его умирающим двум.
Все кончено.
Это поняли уже даже самые отчаянные, самые глупые, самые равнодушные и сломленные.
Он сделал все, что мог, но все кончено.
Ветер рвет плащ, он стоит на холме и смотрит, как уходит флот.
Последние месяцы он лихорадочно искал выход.
Рабы не хотели уходить из Италии, не понимая, что Рим просто не принимал их всерьез.
Теперь принял.
Поняли.
Письма к Митридату, письма к Серторию, десятки писем!
Гонцы уносились прочь и не возвращались.
Пираты взяли деньги.
Их вожак, бородатый, с одним ухом и шрамом через все лицо, хохотал, обнимая его за плечи.
«Конечно, мы перевезем вас на Сицилию, приводи всех!»
Он привел, и теперь смотрел с холма, как пиратский флот, медленно, будто издеваясь, разворачивался и уходил за горизонт.
Они все смотрели, семьдесят тысяч человек, мужчины и женщины молча стояли на берегу и смотрели, как уплывает последняя надежда.
Уже не на свободу.
На жизнь.
«Надо было идти в Галлию, Спартак», – сказал Ганник, который громче всех орал «нет».
Он ничего не ответил.
Красс отрезал все пути, ловушка захлопнулась.
Из Испании плыл с войсками Помпей, Рим стряхнул с себя оцепенение.
Солнце взошло.
Трубы взревели, легаты помчались вдоль когорт, железными квадратами замкнувшими поле.
Тит стоит прямо возле Красса, доспехи надраены, фалеры надеты все до одной.
Пустая глазница не прикрыта повязкой и зияет на лице жутким провалом.
Рабы спускаются с холма.
Нечего ждать, нечего уже терять, какая уже разница.
Тит видит Спартака, видит, как-тот несется вдоль своих рядов, что-то кричит своим.
Спрыгивает с седла, вонзает меч в шею коню, тот бьется в судорогах, заваливаясь на бок.
«Никто не побежит!» – Тит не слышит, что кричит Спартак, но знает, знает, что он кричит, беззвучно шевеля повторяющими эти же слова губами.
Отсюда только один выход, и Красс приказал Титу убить любого, кто попытается бежать.
Даже если это будет сам Марк Красс.
Римская пехота идет вперед.
Мерный шаг, никаких криков, никаких ударов по щитам.
Безумное безмолвие, шаг за шагом, метр за метром.
Вперед!
Сошлись.
Тит не смотрит по сторонам, не смотрит назад, взгляд устремлен в одну точку.
Он видит, как Спартак рубится в первой шеренге, видит, как падают легионеры, видит, как гладиаторы прикрывают его щитами.
Солнце палит.
Взошло, жжет огнем, доспехи горят на плечах.
Красс стоит, словно каменный, замерев.
Резко рвут лязг оружия свистки центурионов, когорты резерва шагают вперед, прижимают строй, уплотняют его до слитной массы панцирей и мечей.
Дрогнули!
Рабы дрогнули, откатываются назад, подаются под стальным натиском, падают под ударами коротких мечей.
Вот!!!
Тит подается вперед, он видит, как Спартак машет кому-то рукой, взлетает на подведенного коня!
Летит вдоль строя, вырывается сквозь разрыв в когортах и мчит прямо на него!
Конница рабов мчит за ним, мчит прямо на них, волной вливаясь между плотных коробок пехоты.
Лязг за спиной.
Тит оборачивается.
Красс обнажил меч, стоит, по бычьи склонив голову, меч кажется игрушечным в огромных ручищах.
Удар, конница налетает, легионеры разлетаются, словно кегли.
Спартак рубит с седла, метр за метром приближаясь к Крассу.
Падает знаменосец, второй подхватывает Орла и тут же падает с разрубленной головой.
До Красса подать рукой, больше нет никого, и Спартак орет во всю мощь легких, бросая коня вперед!
Тит делает шаг навстречу, упругий шаг, он так мечтал, бесконечно долго мечтал его сделать!
Подбрасывает дротик на ладони, словно примеряясь, и разогнувшейся пружиной швыряет его в Спартака.
Пробитое бедро, дротик дрожит, пришпилив ногу к вставшему на дыбы коню!
Тит бросается вперед, проскальзывает между бьющих воздух копыт и вонзает меч в грудь коня, бьет с размаху кулаком по морде, сбивает с ног.
Спартак пытается выбраться, придавленный его телом, мешает пробитое бедро.
Тит бьет наотмашь, удар, еще один, искры сыпятся в стороны, обжигая лицо.
Они оба молчат, слышен только звон мечей и дыхание, сквозь сжатые зубы.
Последний удар выбивает меч, Спартак вскидывает руку, и Тит сносит кисть, улетающую в сторону.
Бьет фонтан рубиновых брызг, Спартак отчаянно дергается, вырывая ногу из-под убитого коня, вскакивает, прижимая к груди обрубок руки.
Тит Галлиен делает шаг вперед.
Секунду смотрит в глаза.
Единственным глазом смотрит, глаз полыхает огнем.
Еще полшага, обнимает за плечи, почти нежно, словно старого друга, и нажимает на рукоять меча.
Бой гремит, римская пехота ревет, рубя бегущих рабов, сломался безупречный строй когорт, легионеры рубят на бегу.
Тит и Спартак молчат.
Замерли, глядя друг другу в глаза, Тит нажимает на рукоять, Спартак подается вперед, обнимая его за шею уцелевшей рукой.
Глаза стекленеют.
Тит вырывает меч из груди Спартака и наконец-то кричит!!!
Кричит, взлетает меч, отлетает в сторону отрубленная голова, он рубит его в куски, словно мясник на рынке.
Рубит до тех пор, пока ставшие свинцовыми руки не роняют меч.
Тит разворачивается и натыкается на каменное лицо Красса.
Красс молчит.
Тит молчит.
Красс молча бросает ему платок.
Тех немногих, кто смог удрать, перехватывает Помпей.
Шесть тысяч крестов вдоль Аппиевой дороги в Рим.
Шесть тысяч распятых рабов.
Красс крушит все в своей палатке, ненавистный Помпей пытается украсть его победу!!!
Тит Галлиен сверкает наградными фалерами на панцире.
На груди завязан в узел платок, с давно высохшей кровью.
Единственный глаз весело и зло сверкает из-под шлема.
Легионеры идут походной колонной.
Домой.
Песок был везде.
Проклятый песок.
Проклятый и прóклятый.
На губах, на щетине, под шейным платком и пластинами панциря.
Скрипел в ножнах, шлифуя зазубренную кромку меча.
Шуршал под ногами, вился в воздухе, вздымаемый ветром.
Песок…
Небо снова потемнело…
Он нырнул под край щита, инстинктивно зажмурил глаза.
Глубокий вдох тысяч ртов, и тишина.
Абсолютная, ни звука, словно вечность обняла всех в этой проклятой пустыне, обволокла, закрыла от всего мира.
Удар.
Тяжелый удар, слившийся в одно целое дробот тысяч стрел.
Хрип.
Квинту пробило горло, воет, оскалив зубы, Тит, ломая пришившую к щиту руку стрелу.
Стрелы.
Тысячи тысяч стрел.
Они везде, торчат из щитов иглами гигантских ежей, усеяли все под ногами, вонзились, вырвали из строя легионеров и бросили их на землю мертвыми куклами.
В песок.
Они уже давно перестали считать залпы.
Нет смысла, парфяне давно должны были опустошить колчаны по многу раз.
Темнеет небо.
Залп.
Хрип.
Красс смотрит перед собой пустыми глазами.
Лязг.
Когорта за спиной сомкнула ряды.
Они умирают вторые сутки подряд.
Залп.
Лязг.
Сомкнуть ряды.
Десять шагов назад.
Залп.
Лязг.
Сомкнуть.
Прижаться плечом, держать щиты, скалиться в бессильной злобе.
Вчера погиб сын.
Публий Красс, мальчишка, мужчина.
Парфяне хлынули волной, и Публий рванул.
Две тысячи галльских конников, подарок Цезаря.
Удар, удар, клин разрывает парфянскую цепь, враг бежит, и когорты за спиной ревут, шагая вперед и стуча мечами по щитам.
Марево, хлещет в глаза песок, конница уносится прочь за горизонт, своя, чужая.
Марево, пустота.
Когорты стоят, ветер сечет загоревшие лица и щурятся, всматриваясь, глаза.
Показались!!
Один, два, цепочка выныривает из-за холмов, медленным шагом движется навстречу.
Не разглядеть!!
Парфяне!!!!
Стук поднимаемых щитов, топот упершихся в песок ног.
Вперед выезжает один, в руке пика.
Покачивается, гнется копье под тяжестью головы.
Конница Публия не вернется на фланг.
И сам Публий не вернется.
С сухой дробью кровь бьет в песок из отрубленной головы, и в никуда смотрят мертвые глаза.
Красс кричит.
Легионы вздрагивают, страшно кричит Марк Красс.
Темнеет небо.
Залп.
Проходят часы.
Он идет мимо шеренг, хлопает по плечам, бьет кулаком в грудь.
Будьте прокляты эти Карры, но он с ними, Публий мертв, но они все ему как дети, он выведет их отсюда!
Вторые сутки.
Гонец парфян машет платком.
«В седло!» – бросает резко, красный от гнева и безнадежного позора.
Не смотрит на своих.
Это он привел их сюда, он, проконсул Сирии Марк Лициний Красс, привел их сюда под Карры.
Он не послушал, он гнался за сокровищами храмов и парфянских городов.
Он выбрал короткий путь, легкий путь, как ему казалось.
Центурионы подводят коня – едем!
Весь позор его!
Он не вернется, бросится на меч, но выведет их отсюда.
В Риме поймут, поймут, что должен был вывести.
Красс протягивает руку к парфянскому принцу.
Сурена улыбается, скалится железная маска на лице.
Сзади крик.
Петроний падает с коня, из груди торчит копье.
Красс закрывает глаза.
Они бегут.
Он, совсем мальчишка еще, отец, брат.
Говорят, он ненавидел Спартака?
Смешно.
За всю свою жизнь он ненавидел всего двух людей.
Гая Мария, убившего отца и брата.
И Гнея Помпея Великого.
За то и ненавидел, что другие любили.
Испанская пещера.
Ловят, как зверя, травят.
Рыбаки несут еду и хворост, Испания всегда была добра к их семье, и они были добры к Испании.
Надо ждать.
Марий мертв!
Пять когорт!
Красс ведет к Сулле пять когорт, и ненависть гонит его вперед!
Он пойдет до конца, они все умрут, за отца, за брата, за голодные дни и холодны ночи.
Сулла разбит у ворот Рима, Коллинских ворот, фланг Красса давит, и враг бежит.
Пощады не давать, пленных не брать!!
Тех, что возьмут, перебьют завтра вечером на Марсовом поле, им не нужны пленные.
Проскрипции.
Закон для тех, кого нет в списках, которое рвет ветер на колоннах Форума.
Есть в списках – забудь про закон, прячься, беги, бросайся на меч.
Бойся своих же рабов и своих же друзей, бойся родных.
Бойся Катилины и бойся Красса!
Марк Красс, богат, богат сказочно.
Его жадность взбесила Суллу, отойти в тень, переждать…
Годы.
Враг у ворот.
Восставшие рабы, Спартак.
Они разбили преторов, разбили консулов, Италия наводнена шайками беглых рабов, спешащих к их армии.
Сто тысяч гладиаторов, убийц, под командованием убийцы.
Богат тот, кто может содержать легион за свой счет.
Марк Красс презрительно усмехается – и сенаторы опускают глаза.
Он не заставит их унижаться, умоляя себя.
Они просят, и он поведет легионы на Спартака.
Легионы бегут.
Бегут, бросая оружие, ревут центурионы и визжат, обезумевшие от страха солдаты.
Децимация.
Сотни лет не звучало это слово.
Красс стоит, заложив руки за спину и расставив широко крепкие ноги.
Хлопает на ветру плащ, кровавый цвет, кровавые потеки на доспехах.
Когорты стоят, стоят, потупив взгляд.
Тянется жребий – и каждый десятый умрет, даже если стойко стоял в бою.
Дрогнули войска, легионы боятся Красса больше, чем любого Спартака, всех спартаков в мире с их гладиаторами и рабами.
Спартак мертв.
Крикс мертв, Эномай мертв, мертв Граник, вся их сволочь мертва.
Но Триумфа не будет.
Это ведь жалкие рабы, сенаторы опомнились, и Красс рычит в бессильном бешенстве.
Помпей, спешно вернувшийся Помпей добивает остатки, и уставлена Аппиева дорога тысячами крестов.
Умирают рабы, воет в бессильной злобе Красс, сияет улыбкой Помпей.
Доволен Сенат, разделяй и властвуй, это не только для чужих, это и для своих.
Годы.
Горящие здания Рима, пожарные команды, покупки за бесценок.
Его вызвали в суд, обвинив в связи в весталкой.
Наказание – смерть.
«Я хотел купить у нее участок, потому и обхаживал», – разводит ручищами Красс.
Хохочет Рим, не сомневается никто.
«Так что насчет участка?» – бормочет Красс в спину уходящей весталке…
Консульство.
Цезарь, глаза, лед и пламя.
Консульство с Помпеем.
Триумвират.
Они привыкли ненавидеть друг друга, даже шутят об этом, смешно.
У Помпея есть Триумф, не один.
Над каждой частью Известного Мира.
Азия, Африка, Европа.
У Красса нет.
Он берет себе провинцию, Сирию.
Парфия ждет, ждет Триумф.
Когда войска выходили из Города, Народный Трибун его проклял.
Остановить было нельзя, он шел к своей судьбе.
Красс запахнулся в плащ и тронул коня, проезжая мимо Трибуна.
Песок.
Проклятый песок.
Красс распахнул плащ и тронул коня, навстречу Сурене.
Сверкнул меч.
Красс улыбается…
Что делает человека счастливым?
Деньги, почести, власть?
Нет.
Радовать могут.
Давать возможности могут.
А счастливым не делают.
Счастливым делает возможность быть собой.
Он всегда хотел быть собой.
И очень любил жизнь.
Нет, не так.
Он Очень любил жизнь.
Жалел ли он о чем-то тогда, 1 августа 30 года до н. э.?
Вряд ли.
Ведь он был собой.
Просто дальше нельзя было быть.
Клочок пергамента, короткая строчка букв, скомканный и скрутившийся краями, будто от обиды.
Чадящее масло в лампаде.
Чуть сладкое, он иногда выныривал из этого марева и замечал, что запах слишком сладкий.
Раздраженно хмурился и через секунду забывал напрочь.
Он все забывал напрочь через секунду, в этом беда и в этом его счастье.
Ладонь гладит рукоять меча.
Так интересно, царства, миры, города.
Сотни тысяч солдат, бьющих дороги подошвами в маршевом шаге.
Значки когорт, легионные Орлы.
Дворцы, колесницы, толпа!!!
Лепестки роз под ногами и в воздухе.
Сладкий запах роз.
А потом будто мираж развеялся.
Ничего.
Вообще ничего.
Скукожившийся клочок пергамента, лампада.
И холодное полированное железо рукояти.
«Почему мечи всегда холодные?» – проносится мысль.
Криво усмехается сам себе.
Вот уж точно не время для философии.
«А когда было время?» – мелькает мысль.
И снова кривая усмешка.
Он очень любил жизнь.
Вы знаете, что такое жизнь римской улицы?
Грязной, кривой, где на голову выплеснут помои, если зазеваешься.
Отшатнешься от них, провалишься плечом в пустоту дверного проема, ввалишься в полутемный зал таверны.
Грубые лавки и столы, выщербленные глиняные кружки.
Плебс, самый гнусный и самый прекрасный в мире.
Ты пьешь с ними, поишь всех и знать не знает никто, день или ночь, стоит ли еще Рим на своих холмах или боги испепелили его молниями.
Вываливаешься на улицу в обнимку с толпой, рука на чьем-то плече, тога залита вином.
В другой руке кувшин, и ты поднимаешь его над головой, и жадно ловишь рубиновые капли губами.
Вино течет по шее, красное, словно кровь, ты хохочешь, и хохочет толпа вокруг.
Чьи-то руки надевают на голову венок из придорожных цветов, ты пьян и счастлив.
Ты не знаешь никого из них, но любишь их всех.
Они все знают тебя, кучерявого гиганта с шеей буйвола и плечами борца.
И все любят.
Рим любит Марка Антония, обожает его.
И Марк Антоний любит Рим и купается в его любви.
Война.
Не римлянин тот, кто не служил.
Даже Цицерон, и тот начинал в штабе у отца Помпея.
Не любит вспоминать, провинциал.
Сирия.
Начальник конницы у Авла Габиния.
Иудея.
Земля богов и Бога. Боги, как сложно запомнить всю эту заумную чушь.
Антоний всегда слегка пьян, но всегда приветлив.
Он любит евреев – кто у них там царь, кто первосвященник.
И евреи любят Антония.
Поход в Египет.
Цезарь и Помпей взяли деньги, и легионеры маршируют сквозь пески.
Царь Птолемей Авлет снова на троне, и Антоний машет его дочерям, смешным девчонкам, таращащимся на него из-за колонн.
Галлия.
Дядюшка Цезарь.
Дядюшка никогда не улыбается.
Глазами.
Смеяться может, а улыбаться нет.
Так хорошо!
Дикие просторы, дикие племена.
Кислое пиво, жареное мясо.
Грубые шутки, пламя костров, горящие города и штурмовые лестницы к стенам.
Легионеры любят Антония.
Антоний любит легионеров.
Сенат.
Мутный после попойки взгляд бежит по белым пятнам на скамьях.
Рядам белых пятен.
Пятна ревут, Цезарь вне закона, и глаза наливаются кровью.
Кровь льется вокруг, он сам в крови, своей и чужой.
Ее уже не отмыть никогда, но кто ж знает то, боги!!
Скачка, трубят горнисты, ритмично всплывают золотые Орлы над колонной.
Ледяная вода Рубикона кусает щиколотки, конь замирает на миг, фыркает и делает шаг вперед.
Они перешли его, и нет обратной дороги для всех.
Фарсал.
Еще вчера, буквально ведь пили в обнимку с Лабиеном у костра в Галлии.
Стояли под градом камней из пращ.
А сейчас его конница летит вперед, и красный плащ обнимает плечи Лабиена.
И плечи Антония обнимает красный плащ.
Они все тут в красных плащах сегодня, с обеих сторон.
Бежит разбитая конница, бежит Лабиен, и Цезарь смотрит с седла на шеренги мертвых.
Мертвый Цезарь.
Зачем все это??!!!
Он мечется по дому, круша на пути все.
Зачем???!!!
Колесо крутится, и нет другого пути.
Не выйти, не слиться с толпой, не укрыться в тени.
Консул Антоний.
Заговорщики Брут и Кассий.
Убийцы.
Мальчишка-наследник, Октавиан.
Их войска вместе, и снова красные плащи заполонили поле.
Филиппы.
Мертвый Кассий, мертвый Брут.
Мертвый Цицерон, мертвый Катон, мертвый Помпей, мертвый Лабиен…
Боги, почему столько мертвых вокруг, он ведь просто хотел пить у костра, глядя, как луна падает в реку за лесом и выползает розовый шар солнца!!
Разделенный Мир.
Толпа машет и ликует.
Он воздел руки, и звук его имени, выкрикиваемый тысячами глоток, вибрирует в воздухе!
Наполняет счастьем каждую клетку, рвет грудь!
Он раскидывает руки, будто обнимает их всех, и они ревут, протягивая руки к нему!
Он хочет идти к ним, сорвать золотой венок, отшвырнуть плащ Триумвира, разогнать ликторов!
Пить, хохотать на лавке в уличном театре с полуголой девкой на коленях!
Октавиан дотрагивается до локтя…
Улыбка слетает с лица, волшебство умирает.
Он идет между мраморными колоннами дворца, и эхо шагов уныло стучит в ушах.
Сирия.
Снова Сирия.
Цари и Царьки на коленях.
Города и Государства у ног.
Восток его.
Октавиану досталось имя Цезаря.
Ему досталась жена Цезаря.
Клеопатра.
Любит ли он ее?
Нет.
Это не любовь.
Это безумие, рок, наваждение.
Она выжигает из него Рим, и с каждой каплей покинувшего римского в нем что-то умирает.
Парфия, песок.
В этом проклятом песке умер Красс.
В этом проклятом песке умирает его армия, самая большая из всех, что видел когда-нибудь Рим.
Предатели армяне, волны парфянских лучников, стрелы.
Они сгорают на солнце днем и замерзают до синевы ночью.
Шаг за шагом, он выводит их, и они падают без сил, оборванные и обмороженные, едва перейдя границу.
Клеопатра.
Корабли, припасы, еда…
Он бросает войну, словно и не было ее.
Словно не гибли когорты, падая шеренгами в песок.
Он Дионис, она Исида.
Венки, музыканты, дикие танцы и дикие оргии.
Льется вино, лепестки роз кружат в воздухе.
Сладкий запах.
Рим умиленно шепчется: «Антоний гуляет!..»
Хмуро смотрит в пустоту Октавиан, они любят его, Антония, что бы он ни делал, любят его безумный ритм, любят его за то, что он любит жизнь!
Новый поход.
Армянский Царь в цепях.
Он дарит царства детям!
Римские царства!!!
Птолемей Филодельф, Александр Гелиос, Клеопатра Селена.
У них не римские имена.
И толпа ревет не римская.
Александрия высыпала на улицы, легионеры идут в триумфальном шествии, Антоний стоит в колеснице и улыбается солнцу.
Где он, там Рим!!
Корабли горят.
Горят, захлебываясь волнами, сыпятся с падающих мачт стрелки.
Флагман Клеопатры рвет вражеский строй, мыс Акций теряется вдали, и его люди наваливаются на весла.
Вперед, за Царицей!!
За спиной догорает флот, Агриппа не знает жалости…
А вчера разбежалась конница.
Днем накануне он водил ее в бой, они отбросили войска Октавиана, он снова хлебнул этот безумный ветер Победы!!!
Мокрое от пота лицо, расстегнутые лямки шлема царапают панцирь, вино льется в горло, и губы ловят рубиновые капли.
А утром конница сбежала.
К Октавиану.
Рабыня протягивает руку, клочок пергамента.
Клеопатры больше нет.
Пальцы нежно обнимают рукоять меча.
Он стоит.
Красный трибунский плащ.
Никаких узоров на тоге.
Пальцы и рукоять.
Медленно…
Трусы бросаются на меч.
Кто скажет, что Антоний трус?
Это делается медленно.
Бывший начальник конницы, бывший триумвир, бывший консул Марк Антоний смотрит вперед, прямо перед собой.
Губы кривит ухмылка, он трезв, как стекло.
Можно было иначе?
Наверно.
Но тогда он бы не был собой.
Ладонь сжимает рукоять до боли в пальцах.
Холодная рукоять.
Холодное лезвие.
Мечи всегда холодны.
Острие погружается в грудь.
Антоний счастлив.
Он свободен.
5 апреля 56 года до н. э.
Крошечный приграничный городок.
Лука.
Уже почти в Италии, но нет, за чертой.
Цезарь – педант в таких вещах.
Он может обрушить Мир, но сделает это строго по правилам, по-римски.
Толпа.
Жителей и нет на улицах, негде встать и идти некуда.
Сегодня Лука – Рим.
В первый и последний раз.
Весь Сенат, бывшие консулы и преторы, народные трибуны, патроны и клиенты.
Очень независимые, просто случайно оказавшиеся здесь.
Прогуливаются, деланно удивляются встреченным знакомым.
Ждут.
Цезарь смеется.
Нет, он абсолютно серьезен, но собеседникам кажется, что изрезанное морщинами лицо и искры в глазах смеются.
Хотя и когда смеется, он серьезен и глаза у него тогда ледяные.
Весь Цезарь в этом, у него все наоборот, и не придерешься, но бесит.
Эти двое сидят напротив.
Напротив друг друга.
Они всю жизнь напротив друг друга, ненавидят друг друга, и это делает их почти близкими.
Чужих не ненавидят.
Мрачно сопит, поводя бычьей шеей, Красс.
Широкие ладони уперлись в столешницу, будто щупая ее на предмет продажи.
Красс такой, весь мир для него – вещь, и весь фокус в том, как купить ее дешевле и продать дороже.
Помпей чуть откинулся в кресле, голубые глаза смотрят уже не так трогательно, как в молодости, но все равно как-то наивно.
Он уже немного ревнует и к Цезарю и сам удивляется своим чувствам.
Он – Помпей Великий, покоритель всего известного мира, по триумфу на континент.
Его любят.
Он в это верит.
Они сидят и молчат, глядя друг на друга.
Кто скажет первым, тот проявил слабость, показал, что ему нужно больше всех.
Цезарь вздыхает, сгоняя улыбку с уголков губ.
И заговаривает первым.
Открытые ладони протянуты к собеседникам.
Ему ничего не надо сверх того, что уже есть.
Ему не надо чего-то, он хочет всё.
Собеседники кивают.
Три ладони накрывают друг друга…
Прогулка сенаторов обрывается внезапно.
Замирают, вслушиваются, вытягивают шеи.
Чтец разворачивает свиток, и его голос доносится во все концы площади.
«Триумвиры подтвердили свой союз!
Договоренности продлены на 5 лет!
Цезарю продлевают полномочия в Галлиях.
Помпею – обе Испании.
Сирию и весь Восток – Крассу».
Толпа ликует, демонстрируя, что мечтала услышать о еще пяти годах несвободы.
Чтец сворачивает свиток.
Равнодушно.
Он не прочел о том, что через четыре года Красса убьют парфяне.
Через семь лет Помпея – египтяне.
Через двенадцать – Цезаря римляне.
Чтец не рассказывает будущее никогда.
Триумвиры прощаются на глазах у толпы.
Пожимают руки, придерживая предплечье собеседника.
Смотрят друг другу в глаза, отдают военные салюты.
Больше они не увидятся никогда.
Но об этом чтец тоже молчит.
Царственное. На злобу дня.
В марте 45 года до н. э. отгремела наконец битва при Мунде, последняя битва этой гражданской войны.
Надо было обустраивать Рим и как-то обустраиваться самому, жизнь-то не вечная, а возраст уже за пятьдесят, из которых десять лет в Галлии, краю диком и суровом.
Опять же, реформировать реформы, приводить в соответствие Сенат, даровать гражданство гражданам и привилегии городам.
В общем, дел у Цезаря было по горло, и из-за них все время не получалось заняться действительно важными вещами.
Ибо ничто так не укрепляет демократию, как династия.
Да, демократически выбираешь себе наследника, и народ ликует, ибо что есть первая забота власти как не сохранение спокойствия в государстве?
Рейтинг там под 90 %, никаких смут и всеобщая воодушевленность.
Цезарь это понимал как никто другой и приступил сразу.
Сначала диктаторские полномочия на год.
Многовато по времени по римским меркам, но времена суровые, человек уважаемый, проголосовали.
По ходу стало понятно, что год – это смешно, нужно десять лет.
Ну куда ж деваться-то, тем более, слышите этот мелодичный скрежет с улицы?
Легионеры точат мечи о мраморные колонны со скуки, чё их лишний раз будоражить?
Проголосовали.
Вскоре выяснилось, что предыдущий преступный режим во главе с ловко погибшими Катоном, Помпеем и прочими завел страну в такие дебри, что десяти лет не хватит никак.
Даже как-то смешно и говорить об этом.
Выход с трудом, но нашли.
Пожизненная диктатура дражайшего Гая Юлия Цезаря.
Ибо кто, как не Он?
В окружении совсем не друзей-то, Армений там, Парфий и прочих Иудей.
Даже как-то неловко на это идти, дорогие товарищи, но если Родина так настаивает, почтенные отцы-сенаторы, так и быть.
Голосуйте и тяните руки повыше, чтобы хорошо было видно.
Вот так, да, спасибо, нет-нет, подпрыгивать не надо, этого вполне достаточно.
Проголосовали пожизненное.
Дальше в общем-то было вполне логично предположить, что престиж пожизненного Диктатора Римской Республики решительно требует некоторых мер.
А именно, обожествления.
Ибо как еще продлить жизнь Отцу Нации, как не государственными молитвами?
Вопрос прошел практически на «ура».
Вспыхнули огни на алтарях, забубонили жрецы, замычали жертвенные животные и потянулись к мраморным потолкам струйки фиама.
И вот тут возник неловкий, не всем понятный тонкий момент.
Вдумайтесь, Диктатор, это хоть и официально, но все-таки как-то грубовато звучит.
Слышится в этом слове грохот солдатских калиг и скрип кожаных ремней панцирей.
Не то.
А вот если скажем, например….Царь?
Подумайте, произнесите так мягко и протяжно, Ца-арь…
Ну, ведь совсем другое дело, а?
Но как донести это тупой толпе, только что три года подряд ходившей на таких же римлян грудь в грудь, во имя спасения Республики?
Нужен кто-то героический, харизматичный, в определенных кругах широко известный.
Но при этом дурак.
Не просто дурак, но Дурак, такой, что б все это за версту знали.
Нашелся.
Марк Антоний.
На каком-то религиозном празднике, уж не вспомню на каком, Марк Антоний трижды предлагал, протягивал Цезарю царскую диадему.
Цезарь, выдерживая небольшую паузу и слыша гневный рев толпы, эту диадему решительно отвергал.
Настолько решительно, что Антоний трижды пытался.
Прощупали, короче говоря, общественное мнение.
Это я к трогательной страсти Поклонской к царям, мощам и чудесам вспомнил.
Кстати, это уж совсем случайное совпадение, опять же вспомнилось.
Цезаря ровно через год убили.
В 44 году до н. э.
Март, Иды, Сенат.
Правда, ничем хорошим ни для Рима, ни для Парфии, ни для остальных соседей это не закончилось.
Поучительная история.
Его все дико раздражало в этот день.
Сначала жена с какими-то бредовыми снами с самого утра.
Женские слезы, он не видел ее 13 лет, отвык.
Потом какой-то раб, бегущий за носилками, подпрыгивающий, сующий записку и что-то пытающийся сказать.
Толпа, в глазах рябит от белого с красной каймой, просто белого, мельтешат перед лицом фасции ликторов.
Все раздражало.
Носилки опустили, он ступил на землю, оглянулся, дожидаясь Антония, копна рыжих волос на бычьей шее.
Антоний шагнул, хотел что-то сказать, но его чуть придержал пальцами за край тоги Требоний.
Обнял за плечо, увлек в сторону, прислонился спиной к колонне, что-то втолковывал.
Антоний кивал, как всегда невпопад, думая об очередной бабе из какой-нибудь лавки на рынке.
Подбородок недовольно дернулся, он на секунду задержался и шагнул в зал.
Взгляд равнодушно скользнул по напряженным лицам, они всегда были настороже, таили за улыбками страх.
На секунду задержался на одном из лиц.
Мраморном.
Бесцветные, навыкате, как в жизни, глаза Помпея всегда что-то выдергивали из памяти и из сердца.
Он вздохнул, перевел взгляд на пухлые мраморные пальцы, сжимающие свиток.
Кивнул чему-то своему и шагнул к креслу.
Боги мечут кости.
Кто-то сидит в кресле с высокой спинкой, аккуратно разгладив складки тоги.
А кто-то застыл каменным изваянием, еще здесь, но уже навсегда молчалив.
Каска что-то просил.
Он раздраженно отмахнулся, не слушая, но наглец забылся.
Навалился, схватил за тогу, сминая в руке белоснежную ткань.
Кровь бросилась в лицо от возмущения.
Брови гневно сошлись, высокий лоб разрезали морщины, глаза вспыхнули.
Что-то тускло блеснуло и обожгло предплечье.
И еще раз.
Он даже не понял, что это, липкое тепло на руке, гул голосов, прорывающийся из внезапно обрушившегося вязкого тумана.
Рука сама стремилась вперед, острое стило уткнулось в грудь мерзавцу, тот как-то по-бабьи взвизгнул и отшатнулся.
Белое обрушилось со всех сторон.
Сжало, заперло в коробку.
Огромная живая белая масса, сливающаяся в одно целое, лишь головы, как в пантомиме греков с выпученными глазами и раскрытыми в беззвучном крике ртами.
Он попытался оглянуться, куда, зачем…?
Они боялись в лицо.
Он дал им шанс.
Десятки рук, десятки кинжалов, мешая, задевая и раня друг друга.
Он видит взмахи и не чувствует боли.
Он вообще ничего не чувствует.
Он не верит.
Грудь, живот, плечи, лицо, все изрезано.
Ноги слабеют, но рука еще в силах схватиться за окровавленное лезвие и вырвать его, рассекая пальцы.
Он уже не стоит, они держат его давлением своих тел, словно боясь отпустить.
Куда-то смотрят, в глазах крик.
Он поворачивает голову вслед за ними.
Один стоит в стороне.
Бледный, белее своей тоги.
Дрожащие руки, дрожащие губы, дрожащий подбородок.
Их взгляды хлещут его по лицу, заливая румянцем щеки.
Он всхлипывает, делает шаг вперед и всаживает кинжал в живот, наваливаясь всей тяжестью.
Ледяной взгляд обжигает.
Колени подламываются, рука успевает упереться в каменный пол.
Губы чуть кривит усмешка.
Совсем чуть-чуть, край дернулся.
Он отпускает силы, опускается на пол, последним движением запахивая тогу над головой.
Белые тела склоняются над ним.
Взлетают, мешая друг другу, кинжалы.
Лужа крови.
Бессильно разжатая ладонь.
Скомканный клочок записки раба.
«Не ходи в Сенат, Цезарь!!!
Не ходи в Сенат в Мартовские иды…»
Тишина…
17 марта 45 года до н. э. произошла битва при Мунде.
Последняя битва этой гражданской войны.
Последняя битва Цезаря.
Все, кто еще уцелел после Фарсала и Тапса, бежали в Испанию.
Традиционное место сбора римской оппозиции еще со времен Сертория, богатая страна, многолюдная, удобно расположенная.
Тит Лабиен и оба сына Помпея, Гней и Секст, стали последними вождями некогда мощной сенатской оппозиции.
Им было уже давно наплевать на Сенат, на ошметки Республики, на все на свете.
Они дрались за себя, против Цезаря.
Или – или.
До конца.
И Цезарь пришел.
Как всегда небрежно, без долгих сборов и подготовки, уверенный в себе и своих ветеранах.
8 легионов и 6 тысяч конницы, всего около 50 тысяч человек.
Помпеянцы собрали много больше.
13 легионов, легкая пехота, кавалерия, около 85 тысяч.
План Цезаря был прост: выманить врага с холма ложной атакой и разбить.
Атаковали.
План помпеянцев был прост.
Стоять насмерть, не поддаваться на провокации, использовать количественное преимущество.
Стояли.
Тогда цезарианцы пошли на проклятый холм всерьез, без дураков.
Граждане Римской республики, крепко зажав в ладонях мечи, хмуро смотрели с холма на граждан Римской республики, взбиравшихся на холм.
С мечами.
Они сошлись, и помпеянцы оказались сильнее.
Рубились насмерть, и железная лавина дрогнула, двинулась назад, к подножию.
Одна за другой фигурки в красных плащах побежали вниз, преследуемые фигурками в красных плащах.
Это был разгром.
Цезарь вырвал оружие и бросился вперед, крича своим войскам, что хочет умереть здесь.
Везде он дрался за победу, а тут за жизнь, бросил он потом кому-то из своих.
Вслед за диктатором, увлекая за собой бегущих, на шеренги помпеянцев обрушились ветераны Десятого легиона.
В этот момент мавританский царь Богуд решил, что пора.
Нумидийская конница ударила помпеянцам в тыл, обойдя с флангов.
Лабиен отвел несколько когорт для отражения атаки.
Его поняли неправильно.
Войска побежали.
Сдаваться Лабиену было нельзя.
Он и не сдавался, его нашли мертвым на поле боя.
Его сын спасся и водил потом парфянские войска на соотечественников в Сирии.
Гней Помпей Младший попал в плен.
Еще до заката его казнили, шутки закончились.
Секст Помпей бежал.
Последний в семье, потерявший отца и брата, он еще 9 лет будет королем пиратов, пока его не казнят триумвиры.
Пленных не брали.
Никто не хотел брать.
Никто не хотел сдаваться.
30 тысяч римских граждан, вставших под знамена Республики, остались на поле боя.
Цезарь добавил Испанию к списку триумфов.
Этого ему не простили.
Там были свои.
Не важно, под какими знаменами.
Антония несли на плаще.
Прямо на его красном трибунском плаще, впитавшем кровь, но не изменившим цвет.
Мертвое лицо побелело, словно мраморное, приобрело какое-то благородство, которого Антонию так не хватало при жизни.
Клеть скользнула вниз, к земле, и рабы засуетились, устраивая мертвого триумвира на досках.
Уложили.
Барабан заскрипел, наматывая веревку, клеть пошла вверх, рука Антония бессильно болталась в воздухе, покачиваясь в такт подъемнику.
Подняли, втащили в узкое окошко, едва удержали втроем.
Олимпий, Хармиона, Ириада.
Врач и две рабыни.
Триста лет династии Птолемеев.
Давным-давно превратились в сказку и сам Александр, и разделившие его Империю.
Только Птолемеи.
Только они правили, были, существовали.
И вот финал.
Она последняя, Клеопатра Седьмая Филопатор, сидит в комнатушке на чердаке храма Исиды.
В обществе грека-врача, двух рабынь и мертвого римлянина.
И сокровищ.
Груды сокровищ, пирамиды сокровищ, всего, что было в хранилищах.
В сундуках, слитках, мешках, россыпью и в кучу наваленным драгоценным хламом.
Заботливо укрытым хворостом, пропитанной смолой тканью и дровами.
Мир Птолемеев закончится здесь.
В этой гробнице, и все уйдет вместе с ней.
Цезарион далеко, им его уже не достать.
Она не смогла дать ему Царство, но даст ему жизнь.
А там всё в руках богов.
Остальные дети просто дети.
Малыши, без нее они никто.
Им ничего не сделают.
Она выдвинула Октавиану ультиматум.
Она все подожжет, если он не… боги!
Мысли пляшут, скачут, словно бешеные, она даже не может вспомнить, что она написала в той записке!!
Если он не – что??
Что она у него требовала?
Что ей нужно, что он может ей дать, как она может им верить?
Мысли пляшут, она горько смеется, откидывается на резную спинку стула.
Она безумна или всегда была такой, была глупой, обычной дурой, как клеймили ее Катон и Цицерон?
Не важно.
Они выполнят все, любые ее условия, иначе все сокровища Египта, все ее сокровища, все богатства Птолемеев полыхнут гигантским погребальным костром.
Внизу стук.
Царица, Фараон, спускается по лестнице, словно крестьянка.
Рабыни приникли к забаррикадированным дверям, вслушиваются.
Мальчишка-вестовой Октавиана что-то кричит, разворачивая перед собой бесконечно длинный пергамент.
Условия… Гарантии… Договоренности…
Она слушает внимательно, мысль ускользает, мечется, она не может понять.
Всматривается в щель в двери, пальцы судорожно переплетены.
Еле слышный стук где-то вверху, грохот.
Чудовищный грохот, они оборачиваются все разом.
Их факел, их последнее оружие, вырван из стены.
Гигант в красном плаще, гребень шлема отбрасывает чудовищную тень, словно Антоний воскрес и сошел к ним.
Римлянин делает шаг вперед, блики света играют на позолоте панциря.
Он обычного роста и, как все римляне, безразличен.
Звучит приказ на латыни, топоры вонзаются в дверь.
В помещение хлынул свет.
Долабелла.
Она узнаёт его.
Долабелла.
Я знала твоего отца.
«Да, – кивает он, – ты знала моего отца».
Пустые залы дворца.
Она никуда не выходит.
Куда выходить?
Зачем?
К кому?
Вчера был Октавиан.
Гай Юлий Цезарь Октавиан.
Обычный.
Она ведь видела их всех!!!
Габиния и сыновей Помпея, Катона, Сципиона, Брута, Кассия, Цицерона, Цезаря!
Весь Рим, всю Республику, все бесконечное чередование фигур и лиц!
Таких разных, таких противоречивых.
Ничего нет.
Рим умер вместе с Птолемеями.
Теперь Он – Рим.
Он один.
Этот молодой человек с холодным взглядом.
Да у мертвого Антония лицо живее!!!
– Мне сказали, что Антоний получил твою записку, будто ты умерла…
Октавиан говорит тихо, будто сам с собой.
– Да, это так! – Хармиона отвечает моментально, вскидывает глаза.
Агриппа, Марк Випсаний Агриппа, это он убил их флот при Акции.
Агриппа подается вперед.
Октавиан останавливает его жестом руки.
– Это так?
Серые глаза смотрят спокойно, равнодушно, словно они одни и нет вокруг красных, закинутых за плечо плащей.
Она поднимает глаза.
– Да!
Октавиан идет к двери.
Сомкнули строй ликторы, лязгнули по мраморному полу каблуки легионеров, красные плащи моментально слились в движущийся квадрат.
У двери он оборачивается.
– Завтра мы едем в Рим.
Она бредет по дворцу.
Коридоры, залы, коридоры, она и не знала, что их здесь столько!!
Дворец пуст и безмолвен, куда-то исчезли бесконечные тени рабов, снующих вдоль стен.
Воздух недвижим и без капли холодка.
И часовые через каждые десять шагов.
Она бредет по дворцу.
Он стоит у парапета террасы.
Смотрит на Город.
Она подходит сзади, становится рядом.
Долабелла.
Корнелий Долабелла.
«Что со мной будет?
Когда я вернусь назад?
Что будет с моими детьми?»
Все вопросы, которые она так и не задала Октавиану, закаменев под его взглядом, вырываются из груди.
Долабелла смотрит на нее.
Смотрит на женщину.
Смотрит на Царицу.
На жену двух римлян.
Опускает глаза.
Поднимает.
Смотрит в глаза.
«Ты никогда не вернешься.
И с тобой уже ничего не будет.
Ты увидишь детей в Триумфальном шествии и больше никогда».
Долабелла отворачивается к городу.
Она скользит коридорами дворца, неслышной, несуществующей тенью.
Тенью Птолемеев.
Эта ночь без сна.
Рассвет.
Утро, 12 августа 30 года до н. э.
Корзинка, фрукты.
Пальцы гладят свежие плоды, бездумно бегут по ним.
Шипение.
Черный шнур живым кольцом обвивает запястье.
Треугольная головка раскачивается, язык мелькает и исчезает в пасти.
Грохот подошв.
Грохот сапог, легионеры идут строем всегда, держат строй, даже когда бегут.
Удар.
Удар, удар, удар!
Двери трещат, и позолота сыпется с деревянных балок.
Удар!
Распахнутые настежь створки, легионеры рассыпаются полукругом за спиной Октавиана.
Холодные глаза.
Она чуть сжимает змею в руке.
Бросок.
Треугольная голова бьет в грудь, зубы оставляют ранку под ключицей.
Красные плащи сливаются в одно пятно, один длинный ряд.
Она думает, что ведет по ним взглядом, но он недвижим, замер в одной точке.
Человек в красном плаще.
Гигант.
Гребень шлема отбрасывает тень на стене.
Оживший Антоний.
С глазами Долабеллы.
Цезариона поймали и казнили.
И старшего сына Антония тоже.
Все остальные дети уехали вечером.
Уплыли на корабле, чтобы пройти в золотых цепях в Триумфальной колонне.
А потом нырнуть, окунуться в римскую жизнь в доме Цезаря.
Вырасти там.
И найти свою судьбу.
Ему было очень смешно.
Нет, конечно, на его бесстрастном лице и тень не промелькнула, но внутренне он хохотал, видя как она, такая же бесстрастная внешне, трясется от злости.
За полвека они научились понимать друг друга без слов, видеть насквозь, предугадывать не глядя.
Уж и не посчитать, сколько дней он смеялся, глядя, как она пытается убить Бога.
Его, то есть. Разве он не был Богом?
Он, при котором люди рождались, создавали семьи, рожали детей и умирали.
А он по-прежнему правил Миром, и казалось, будто он вечен.
У нее были свои планы.
«У нее всегда были свои планы», – мрачновато усмехнулся он, глядя, как она с самой заботливой улыбкой придвигает ему очередное блюдо.
Он тоже улыбнулся ей.
Заботливо и понимающе.
«Пожалуй, сегодня только воды и сырых яиц, дорогая», – будто впервые повторил он уже многократно звучавшую фразу.
Она покорно кивнула, махнув рукой рабу, а он пошел вдоль пруда, рассеянно проводя рукой по листьям деревьев.
Пальцы привычно ощупали свежую фигу, он с удовольствием вдохнул ее аромат и отправил в рот, на секунду прикрыв от удовольствия глаза.
А когда открыл, прямо на него, высоко подняв голову, торжествующе смотрела его жена.
Ливия Августа.
И в этот момент он понял все.
Успел улыбнуться: смазать фиги ядом, его любимые фиги, мимо которых он не мог пройти, и продолжать комедию с завтраками – чертовски остроумно.
Она тоже успела ему улыбнуться.
Улыбнуться до того, как Октавиан Август, Цезарь, Принцепс Сената, Консул, Триумвир, Триумфатор, etc, опустился на теплые мраморные плитки дворика.
Еще раз улыбнулся ей и закрыл глаза.
Море билось в скалы, соленые брызги бросались в лицо.
Толстяк Агриппа бежал, смешно путаясь в тоге и кричал: «Цезарь убит!!!»
Он кричал даже тогда, когда Октавиан схватил его за руки, бил по щекам, стараясь привести в чувство!
Кричали все!
Стоящие у Аполлонии легионы, уже готовые выступить через неделю в Парфию, за утерянными Орлами Красса, взорвались!
Ветераны орали, потрясали оружием и требовали вести их на Рим.
«Утопить в крови, смерть убийцам! – неслось отовсюду, – смерть!!!!»
Он поехал в Рим сам.
19-летний юноша, без денег и имени, никто и ничто у подножия величественного здания Республики, уже трещащего и грозящего обрушиться на своих граждан.
Огласили завещание Диктатора.
Дядя завещал ему имя и деньги, отныне он – Гай Юлий Цезарь Октавиан!
Улицы бурлили, ветераны требовали крови, убийцы Цезаря бежали в провинции, и война хлынула кровавой волной, смывая фигуры с доски.
Он повел ветеранов Цезаря на ветеранов Цезаря.
Его армия пришла на помощь разбитым Антонием при Мутине армиям консулов, и Антоний был вынужден отойти, бежать в горы, с остатками своих людей.
Цицерон видел в нем мальчишку, он видел в нем врага.
Легионы вошли в Рим, добивая остатки закона на грязных улицах.
Сенат был против.
Хорошая мина при любой игре, мальчишка сделал свое дело, Антоний разбит.
Мальчишка должен уйти.
В Греции пыль клубилась столбом под ногами тысяч и тысяч бойцов, собранных Брутом и Кассием по всей Азии!
Они спешили на помощь Сенату, и Цицерон слал им отчаянные письма, умоляя поспешить!
Он тоже поспешил.
Они встретились с Марком Антонием и обнялись на глазах у своих войск, ветеранов Цезаря.
Лепид, бывший Начальник Конницы, стал третьим.
Второй триумвират!
В Рим полетели гонцы, красные плащи легионеров лились по улицам кровавой рекой.
Проскрипции.
Отрубленные руки Цицерона на дверях Сената.
Каждый из них, из триумвиров, внес в списки кого-то близкого, так они повязались кровью.
Греция, Филиппы.
«Смерть убийцам Цезаря!!!»
Антоний мчался вдоль стоящих сплошной стеной легионов, с морды взмыленного коня летели хлопья пены.
«Смерть убийцам Цезаря!!!» – ревел Антоний, и красный трибунский плащ реял за его спиной, словно знамя.
«Смерть!!!» – ревели легионы, и Антоний мчал дальше, к следующей когорте, огромный и яростный, словно бог войны!
«Смерть! – ревел Антоний, – мы били их здесь, при Фарсале, вместе с Цезарем, а теперь они убили его!!!» – ревел он, и когорта за когортой взрывались ненавистью.
Ревели трубы, пехота Антония ворвалась по насыпи в лагерь Кассия, пехота Брута ворвалась в его, Октавиана, лагерь, и он бежал, прятался в болотах, глядя, как Марк Агриппа пытается собрать бегущие войска.
Кассий мертв, покончил с собой.
Остались только они с Антонием и Брут.
Недели пролетели, как секунда, и вновь то же ровное, как стол, мертвое поле.
Никаких больше труб, никакого рева.
Мрачный, холодный, как лед, Антоний, он сам, мрачный, мрачный, белый, как мрамор, Брут на той стороне поля.
Мерный шаг римской пехоты, дробь сандалий гремит по твердой земле, две железные массы в одинаковых доспехах одинаково шагают навстречу друг другу.
Войска Республики, разделенные между ее наследниками.
Брут что-то кричит своим, сорвав голос на хрип, Антоний поднимается в седле, машет рукой.
Их пехота ускоряет шаг, короткие мечи бьют в щиты, грохот нарастает, и первая шеренга обрушивается на врага.
Ночь.
Он едет по полю с Агриппой, врачи лечат всех, все римляне, это уже его люди.
Антоний, чудовищно огромный в лунном свете, бредет по полю между мертвыми, всматриваясь в их лица.
Останавливается, узнав Брута, срывает с себя плащ и кидает его на мертвое тело.
Убийцы Цезаря мертвы. Они, Триумвират, теперь и есть Республика.
Антонию – Восток, Лепиду – Африку, ему, Октавиану, – Запад.
Мир дрожит.
Дрожит, вибрирует, готовый в любой момент взорваться войной.
Легионы бунтуют, требуя денег и земли.
Он, Октавиан, в Риме – значит, он отвечает за все.
Сумасшедшая жена Антония, Фульвия, и его придурошный брат подняли мятеж. Он ведет войска и осаждает Перузий. И вновь ветераны ревут, требуя от них с Антонием прекратить борьбу.
Секст Помпей зажал свою морскую удавку, последний из детей Помпея Великого, царь пиратов.
Они все родственники между собой, когда-то даже друзья, но сейчас флот Агриппы добьет Помпея и Антоний казнит его, поставив последнюю точку в истории этой семьи.
Из Триумвирата вычеркнут Лепид.
Он дернулся к власти, не рассчитал сил, и вот он уже лишь бледная, лишенная всего тень, живая, но пустая.
Антоний разбит парфянами, величайшая армия в истории Республики погибла, и Клеопатра утешает его, приведя корабли с провизией.
Его, Октавиана, никто не утешает.
Он нашел Рим деревянным, а оставил его мраморным, – скажет он потом, но это потом, когда все эти события останутся в таком далеком прошлом, что будут казаться сказкой.
Все умрут, останется лишь он и Ливия.
Ливия.
Он забрал ее у мужа, уже родившую Тиберия и беременную Друзом.
Неслыханная пошлость по римским меркам, плевать.
Полвека, почти полвека вместе, это Царство, этот Мир, Pax Romana, который он построил, и ее тоже.
Акций.
Клеопатра подбила Антония на войну.
К нему бежал Сенат и консулы, потом бежали обратно, и Антоний горько смеялся, отсылая их пожитки вслед за ними.
Агриппа повел флот, он, Октавиан, в последний раз Октавиан, стоял на берегу и смотрел, как легионеры берут штурмом один за другим египетские корабли.
Флот Антония горел, и он пошел на прорыв, вслед за Клеопатрой, бросив свою армию на милость победителя.
Армия сдалась.
Октавиан ехал вдоль понурых рядов, и его люди кричали: «Да здравствует Цезарь», – глядя как салютуют ему бывшие враги.
Мертвый Антоний.
Мертвый, последний мертвый Республики, сидящий на троне фараонов в своем красном плаще.
Клеопатра, льнущая к нему, пытающаяся спасти себя любой ценой.
Ему рассказали, как Антоний покончил с собой, прочитав ее записку о том, что она приняла яд.
Октавиан презрительно кривится.
Нет, он не ненавидит ее.
Презирает.
Презирает все ее восточные ужимки, лживые и пропитанные отравой.
Вся его римская ледяная сущность содрогается от презрения, он не простит ей ничего, и мертвого Антония тоже не простит, она пойдет при его Триумфе в цепях.
Поздно!
Агриппа орет команду, и пехота выламывает тяжеленные дубовые двери, но она уже мертва.
Клеопатра уже мертва, хоть еще и тычет пальцем ему в лицо, презрительно улыбаясь.
Как свернувшаяся у нее на коленях кобра.
Она обманула его, она тоже давно играет в эти игры, давным-давно, когда он был еще ребенком, а мир еще сотрясала поступь гигантов Республики.
Во дворец с холодным достоинством входит человек в богатых одеждах.
Черные как смоль кучерявые волосы, черные сверкающие маслом глаза, борода, завитая по восточной моде, высокая диадема на голове.
Спокойный и невозмутимый, будто не рухнуло только что все, к чему прикоснулся Антоний.
Ирод.
«Я был Антонию верным другом до самого конца! – спокойно говорит он. – Если хочешь, буду другом тебе».
Август, уже не Октавиан, но отныне и навсегда, до скончания веков, Август, протягивает Ироду руку.
Эти двое нашли друг друга.
Мертвый Цезарион, сын Цезаря и Клеопатры.
У Цезаря может быть только один сын, Он!
Мертвый Антилл, старший сын Антония.
Он слишком взрослый, чтобы остаться в живых.
Шестеро детей Антония, Юл Антоний, две Антонии, старшая и младшая, от его сестры, Октавии.
Александр-Гелиос, Клеопатра-Селена и Птолемей-Филадельф от Клеопатры.
Они все будут жить в его доме.
Они станут царями и царицами, Юл Антоний покончит с собой по его, Августа, приказу, за связь с его дочерью, Юлией.
Но это ведь всё потом.
Своих сыновей у него не будет.
Будет дочь, несчастная дочь, которую он выдаст за Агриппу, потом за Тиберия, заставив его развестись с любимой женщиной.
От обоих мужей родятся дети, он будет искать в них наследников, но они все умрут, словно Рок какой-то.
«Рок или Ливия?» – Август мрачно усмехается, вспоминая, как она полвека трудилась, чтобы Тиберий стал его наследником.
Он отправит свою дочь Юлию умирать на необитаемом острове.
Расплата за разврат.
Он отправит на другой остров ее дочь, свою внучку, тоже Юлию.
Расплата за разврат.
Он запретит упоминать их имена, хоронить их вместе с собой, это его расплата.
Расплата за все.
За Золотой век, за поколения родившихся и умерших при его жизни римлян, за мир с Парфией и возвращенных Орлов Красса и Антония.
За Тиберия, воевавшего везде, где он приказывал, от Далмации и Германии до Сирии, и везде побеждавшего.
За историю, которую поэты и историки переписали, посмертно еще раз разгромив Антония и постаравшись стереть из памяти правду.
За чужих жен, жен сенаторов, уведенных с ужина в соседнюю комнату на глазах у мужей.
За выхолощенные республиканские должности и традиции, не убитые, но превращенные в посмешище.
За индийских и китайских послов, за наступивший наконец мир и за закрытый в честь него храм Беллоны.
За то, что ныне принцепс Сената, первый среди Равных!
Но равных нет и быть не может, и потому просто Первый, навсегда Первый, до конца и потом!
«Я хорошо сыграл комедию своей жизни?» – спросит он у друзей в последний момент. Это важно.
Он, именно он убил Республику, которая жила пять веков.
Он, именно он построил Империю, которая проживет еще пять.
Оба его имени, и Цезарь и Август, станут нарицательными.
Он станет Богом!
Ливия с нежностью смотрит на старика, лежащего с закрытыми глазами на теплых мраморных плитах дворика.
Они вместе построили этот мир.
Никто, кроме них, и не знает, каким, на самом деле, он был до них.
Только с их слов.
Все остальные давным-давно умерли, ушли.
Ушли, чтобы не мешать им создать Историю таковой, какой они решили ее сделать.
А вот теперь настал черед и Августа.
Ей осталось лишь одно – сделать императором Тиберия.
А потом все.
Дальше сами…
Солнце пробивается сквозь листву деревьев, освещая лежащего на мраморных плитах дворика старика и склонившуюся над ним женщину…
Монотонную тишину императорского дворца разорвали глухие удары.
Раннее утро, спит Вечный город, спит дворец, даже рабы-поварята еще не начали свой хаотичный круговорот.
И вдруг глухие удары, будто бьется кто-то с размаху балдой о стены, абсолютно не боясь разбудить еще не Божественного, но уже почти.
Забегали.
Засуетились, будто на пожаре, побежали коридорами, грохотом сапог разгоняя остатки сонной тишины, гиганты-германцы из охраны Августа.
Резко перекрикиваются префекты, плевать на покой, враг не дремлет и все такое, как бы чего не вышло.
В результате поисков вышли на самих себя.
Удары неслись из покоев почти Божественного, сомнений не было, кто-то монотонно бил башкой в стены, что-то подвывая.
Проснулась, прибежала супруга Принцепса, еще настойчивей почти Божественная Ливия.
Дернула ручку двери, пнула, толкнула, – заперто.
Август-то – гуманист известный, учуди что-то не то, мигом проснешься в сопровождении любимого раба на необитаемом острове.
И из еды с собой только этот самый любимый раб, хоть откармливай заранее на всякий случай.
Желающих ломать двери не нашлось.
Три дня Семья, Сенат и магистраты грустно стояли под дверью, заткнув уши.
Божественный бился башкой в стену с завидным чувством ритма и выл.
На третий день подустал, стал биться чуть тише.
А выть – громче.
Верни легионы, Квинтилий Вар!!!
Так Рим узнал о том, что в Германии произошла катастрофа.
Квинтилий наконец-то зажил по-человечески.
Африка!!!
Вы представляете себе, Африка!
Два года!!
И что потом??
Сирия.
Еще два.
Душные восточные вечера, бесконечный гомон рынков, спрятанные в рукавах кинжалы религиозных фанатиков всех бесчисленных сект.
Запах пряностей висит в воздухе, одежда пропитана им, спасения нет.
И гул, бесконечный гомон голосов на всех языках мира, перебиваемый только музыкой, еще более ужасной.
Вар мечтал попасть в Европу, к цивилизации.
А приходилось идти на Иерусалим во главе четырех легионов, и распять две тысячи евреев вдоль лесистых холмов.
«Этот народ никогда не перестанет бунтовать», – мрачно думал наместник глядя на бесконечную цепочку крестов, увешанную умирающими.
Никогда.
Хотелось домой.
И вина.
Вино, с утра до ночи вино, два года в Африке и два в Сирии, а как вы думали?
Наконец-то домой!!
Домой!!
На Форум, на холмы Рима, к его суете и сплетням!
К семье, к вилле, к своей одежде и своим статуям.
И вот она, Европа!!!
Тьфу!
После Африки, после Сирии, думаете, Греция?
Афины, тень олив, солнце, падающее огненным шаром в море?
Думаете Испания?
Смуглые рабыни, терпкий сыр, персики с золотыми боками, лежащие на блюде так, что рука не поднимется взять?
Германия.
Германия!!!
Даже не Галлия!!!
Германия!!
Тиберий завоевал Германию, радость-то какая!!
Да он и Британию мог завоевать, ему все равно, вон сейчас подался усмирять Далмацию, и пусть боги пощадят тех, кто попадет в его руки живым!
Налей еще вина, мальчишка, что смотришь оловянными глазами, будто уснул стоя!
Август так и сказал, приобняв за плечи: «Ты будешь первым наместником Германии, Квинтилий Вар!»
И все захлопали, закивали, будто завидуя, надо же, какая честь!
Сделать косматых варваров людьми.
«Принеси им Закон», – сказал Кесарь, и воображение сразу нарисовало ровные дороги, усаженные фруктовыми деревьями, мощеные улочки городов и амфитеатры.
Вернуться в Сирию захотелось с первой секунды.
Да, да, в Сирию, к рынкам, удушливому шафрану, реву ослов и жирным танцовщицам.
И вину.
Вину, о боги, а не этой козлиной моче, которую они варят в здоровенных чанах рядом с такими же с пивом, и не поймешь, что гаже на вкус!!!
Кресты.
Он принес германцам Закон и судил, справедливо и сурово.
Четыре легиона стояли лагерем, и он убивал свою жизнь, выслушивая бесконечные жалобы дикарей друг на друга.
Десятки племен, варварские царьки, дикие обычаи, дикая страна.
Непролазные дебри, полные чудовищно огромных волков леса, страшные косматые бабы, замотанные в какие-то платки.
Центурионы, и те смотрелись такими затосковавшими, будто их навсегда сюда прислали и дома уже не видать.
Арминий.
О, Тиберию, конечно, видней, но дать римское гражданство этому головорезу!!
Да-да, он служил в легионах, командовал германской конницей и гонял своих еще более диких соплеменников без жалости.
Ну и дали бы ему золота, бусы, шкуру, что там эти варвары больше всего ценят!
Но гражданство, да еще кольцо Всадника!
Публий Квинтилий Вар кипел от негодования.
Надменные и шумные иудеи теперь казались ему изысканным и утонченнейшим обществом на фоне этих дикарей.
Мелькнула мысль, что некоторых, наверно, зря и распял, достаточно было высечь или отрубить руку.
Арминий пьет из огромного рога, пиво льется по рыжей бороде, стекая на увешанную амулетами грудь.
Вара передернуло.
Еще один день.
Один бесконечный день…
Утро началось с доноса.
Жаркое летнее утро, птицы орут, как резанные, верещат на все лады так, что кажется, будто взорвется и так трещащая после вчерашнего пира голова.
Сегест, тесть Арминия, прибежал жаловаться на зятя.
Мол, изменник.
«Вы все изменники, – хотел сказать Вар, – все тупые дикие варвары-изменники!
И лучше всего, просто перебить вас всех и заселить эти земли галлами, уже полвека как покорными и смирными».
Но растрескавшиеся губы лишь невнятно что-то прохрипели, и едва хватило сил жестом указать мерзавцу убраться прочь.
А вечером пришел Арминий.
В рыжую бороду заплетены золотые кольца, звенит, как лошадь на параде, мощный, как дикий вепрь, римский всадник, ха!
Да гориллы из сирийских зоопарков больше похожи на римского всадника, и доверия к ним тоже больше.
Арминий что-то плел про какие-то восставшие где-то там племена, про руку Рима и принуждение к миру.
Про скорые холода и непроходимые болота, про известные одному ему тропы и необходимость спешить.
Было жарко, горели факелы, жареное мясо тяжело осело в желудке, и Вар осоловело кивал под убаюкивающий рокот голоса германца.
Утро ослепило блеском копий.
Долина перед лагерем была полна варваров, стоящих тремя колоннами, тысяч десять, не меньше.
Центурионы свистели в свистки, легионеры спешно сворачивали палатки и забрасывали за спину свои пожитки.
Вар угрюмо смотрел на огромный муравейник, легионы снимались с лагеря, чтобы выступить в поход, Арминий носился на косматой лошадке вдоль варварских колонн, что-то крича им и указывая пальцем на римлян.
Выступили.
Бесконечная железная змея вытягивалась вдоль дороги, извивалась, будто живая, и вползала в мрачную просеку леса, бескрайнего и густого, пугающего своей молчаливостью.
Вар поежился, почему-то ощутив между лопатками неприятный холодок.
«Как, ты говоришь, называется этот лес?» – повернувшись в седле, спросил он Арминия.
«Тевтобургский…» – задумчиво пожевывая косичку бороды ответил варвар, вглядываясь куда-то вдаль.
Шли весь день, а к вечеру хлынул ливень.
Дождь хлестал, злой и неожиданно холодный, солнце сгинуло, рассыпавшись в кронах деревьях и утонув в нависших тучах.
Били молнии, в темноте когорты теряли друга, и Вар приказал идти плотно, выискивая место для лагеря.
Откуда-то примчался гонец, сообщивший, что Арминий со своей ордой где-то застряли, германцы-проводники вернулись его отыскать и тоже сгинули.
Вар сквозь зубы проклял дикарей, от которых вреда больше, чем-толку.
«Неси им Закон, как же», – еще успел подумать он, а потом со всех сторон полетели стрелы.
Ветер выл, дождь хлестал, стрелы летели отовсюду, и легионеры падали, даже не поняв, откуда пришла смерть.
Вар крутился в седле, лошадь взвизгнула, задетая стрелой, дернула копытами в воздухе, и наместник полетел в грязь, больно стукнувшись плечом о какой-то корень.
Со всех сторон загудели рога, и из леса хлынули германцы, разукрашенные глиной, в наброшенных на голые тела шкурах.
Завидев врага, римляне успокоились.
Когорта за когортой разворачивалась к нападавшим, дротики тучей взмыли в небо, и пехота мерным шагом двинулась вперед, оттесняя варваров к деревьям.
Отбились.
Вколотили частокол, забивали в землю все, что было под рукой, обоз был потерян, германцы в него и целили, повозки горели, пока пехота отбивалась от дикарей, толпой валящих из леса.
Вар был мрачен, легаты молчали, центурионы лупили жезлами нерасторопных легионеров, подгоняя их.
Утром двинулись.
Ночью не спал никто, шли медленно, словно на ощупь, дергаясь от хруста каждой ветки.
Варвары постреливали из чащи, то и дело выбивая фигуры из плотного строя.
«И это Европа?! – в сотый раз горько попрекнул себя Вар, покачиваясь в седле. – Это Европа?! Понятно, почему Тиберий такой злобин угрюмый, если он столько времени тут проторчал».
Третий день.
Солнце взошло, и на крошечное, оставшееся открытым пространство выехал всадник.
Он выпрямился в седле, что-то прокричал и что было силы протрубил в рог.
Арминий!!!
Вар похолодел.
Теперь он понял все.
Леденящий душу вой пронзил тишину.
Варвары бросились отовсюду, со всех сторон.
Узкая просека не давала развернуться, они прыгали с деревьев на плечи легионеров, били их топорами, зубами грызли.
Вар дрался вместе с пехотой.
Шаг за шагом отступая назад, рубил, словно безумный, пока не уперся спиной в легионного Орла, словно палка какая-то, воткнутого в землю.
Левая рука давно повисла плетью, уже не разобрать было, где кто, только падающие один за другим бойцы и варвары, кишащим ковром накрывающие разбитые когорты.
Прямо напротив него, метрах с двадцати, орудовала огромным мечом высокая фигура.
«Арминий», – Вар с ненавистью сплюнул кровь из разбитой губы.
Арминий отсекал головы мертвых римлян и швырял их в толпу, капли крови сухо барабанили по щитам.
Ржание лошадей заставило обернуться.
Легат Вала повел конницу на прорыв, они пробили брешь в толпе своих и чужих и теперь мчались, низко пригнувшись к лошадиным гривам, спасая свои жизни.
Трусы.
Вар еще раз плюнул и посмотрел вперед.
До Арминия оставалось пять шагов.
Криво усмехаясь, проконсул Публий Квинтилий Вар одним движением распорол кожаные шнурки панциря.
Доспехи рухнули, Вар зачем-то поправил шейный платок, сбившийся на горле в тугой узел.
Презрительно улыбнулся Арминию, уже тянувшемуся всем телом навстречу, и, глубоко вздохнув, всадил короткий меч себе в грудь.
«Надо было оставаться в Сирии», – мелькнула в голове последняя мысль.
Костры горели, ветки сухо трещали, будто и не было дождя вовсе.
Плетеные клетки, подвешенные над кострами, легионеры, кричащие от боли.
Много костров.
Много клеток.
Рима больше нет за Рейном.
Арминий улыбаясь смотрит на голову Вара, лежащую на ладони.
«Лучше все-таки Сирия», – застыло на мертвых губах.
Тоскливой осенью 1177 года у Саладина началось головокружение от успехов.
Вы вообще представляете себе, что такое осень между Иерусалимом и палестинскими территориями тысячу лет назад?
Думаете, что-то изменилось?
Езжайте в Газу, они и сейчас так же живут.
Тоска.
Обе стороны – и крестоносная, и сарацинская, – принципиально расходились только в одном вопросе, кроме Веры, естественно.
В земельном.
Кто кого первым закопает.
Крестоносцы вели долгие и нудные переговоры с европейскими партнерами и товарищами из Византийской империи.
Проклятая средневековая бюрократия была способна похоронить любой вопрос, и так и получалось, что на бумаге – несметные полчища и взятый Каир, а по факту – денег нет, держитесь и хорошего вам настроения.
У Саладина с этим было проще, решил и сделал, поэтому в середине ноября его банда в четверть сотни тысяч человек пересекла границу Иерусалимского королевства и бодро двинулась вверх по карте на глазах изумленных тамплиеров, засевших в Газе.
«Если не к нам, то к кому, – билась сложная мысль в преисполненных благочестия головах рыцарей, – и как реагировать?
Сделать вид, что не рассмотрели в тумане, или бить в набат?»
Огородами и закоулками, обгоняя Саладиново воинство, жгущее прибрежные поселки, в Иерусалим полетели гонцы с известием: Началось!»
Королем иерусалимским был молодой пацан.
17 лет.
Действительно хороший парень из достойной семьи, умный и храбрый, несмотря на то, что звался Балдуином.
Парень умирал.
Заживо умирал от проказы, и никто не знал, сколько ему отведено – месяц или год.
Проклятый феодализм и так был не самым лучшим подспорьем королевской власти, в Палестине, так еще хуже, чем в Европе, а болезнь молодого короля и вовсе ставила под сомнение власть над баронами.
Клич-то кинем, а придут или не придут, как бог на душу положит.
Получив шифровку от тамплиеров, Балдуин не терял ни секунды.
Это только на рынках Востока все так медленно и степенно.
А с войной все не так.
Из ниоткуда вдруг возникают всадники, пустынное марево пляшет на шлемах, волна обрушивается и поглощает все живое.
Балдуин эти фокусы знал как никто.
Его армия в 500 рыцарей и 3 тысячи пехоты, все, что было под рукой, бросился к Аскалону, ныне Ашкелону, для тех, кто в курсе.
К баронам и магистрам рыцарских орденов помчались гонцы, с не приказом даже – отчаянным криком о помощи.
Саладин пер на беззащитный Иерусалим, и ничего, кроме успевшего ворваться в Аскалон Балдуина, на его пути не было.
Саладин знал баронов, бароны знали Саладина, и он ни секунды не сомневался, что на помощь не придет никто.
Сольют все, а потом трубадуры будут петь тоскливые песни зимними вечерами в промерзших залах замков.
О том, как погибло дело Господне и т. д., и т. п.
Прям как из нашей истории примеры, сначала все потерять, а потом распевать об этом.
И Саладин спокойно осадил Аскалон, неспешно готовясь к штурму.
И ошибся.
Армия сарацин шаталась по окрестностям, грабя и поджигая все вокруг, когда на помощь осажденному Балдуину пришли-таки тамплиеры.
«Держись, Балдуиныч!» – якобы орали они идя в атаку, обрушившись на мусульман и рубя их направо и налево.
Король был спасен, а Иерусалим висел на волоске.
Армия Саладина уверенно двигалась к беззащитному городу, сметая на своем пути мелкие отряды крестоносцев, откликнувшихся на призыв Балдуина.
Балдуин поставил на карту всё.
Прозвучала команда седлать ослов, и пехота, звеня доспехами, взгромоздилась на покорных животных.
«Главное – скорость», – на пальцах объяснял молодому королю тоже не старый еще Рене де Шатильон, только-только откинувшийся после нескольких лет отсидки в плену.
«Так какой план?» – хмуро спросил Король, глядя на раздухарившегося Рене.
«Как какой, как всегда! Атакуем и грабим обоз!» – искренне расхохотался Рене, так до самой смерти других планов и не узнавший, и даже хотел было от избытка чувств хлопнуть короля по плечу, но вспомнил про проказу и воздержался.
Так и поступили.
Армия крестоносцев вышла сарацинам в тыл у местечка с красивым именем Монжизар, франки уже полвека переименовывали там все, что на глаза попадалось.
Никаких маневров.
Никаких предварительных ласк и сигналов, куртуазностей и любезностей.
Белые плащи, древки копий в руках, глухое рычание из-под шлемов.
Крестоносцы ударили всей силой, натурально-по рыцарски, лоб в лоб.
Галоп, кони рвутся грудью вперед, наконечник копья пляшет стальным жалом, выискивая цель!
Удар, хруст, обломанное древко летит в сторону, рука выхватывает меч!
Мамлюки пытаются построиться, охрана Саладина судорожно мечется вокруг него, ревут сарацинские верблюды и несущие на себе в бой пехоту ослы крестоносцев.
С Балдуином три десятка рыцарей-смертников.
Они больны проказой, как и он, умереть в бою – мечта, скоро каждый из них уже не сможет держать меч.
Они врубаются клином, рубят охрану Саладина, сарацины в ужасе бросаются в стороны, зная, кто перед ними.
Сама Смерть одела доспехи, и смертельна даже капля вылетающей из щели забрала слюны.
За ними валят тамплиеры и Рене, так долго ждавший возможности посчитаться.
Саладин был очень гордым человеком.
Очень.
Но бывают такие дни, когда ты или не очень гордый, или очень мертвый.
Продравшись сквозь толпу бегущих пехотинцев, лидер мусульманского мира дал шпоры коню и унесся прочь вместе с горсткой своих людей.
Крестоносцы гнали бегущих сарацин и безжалостно рубили.
Не ушел практически никто.
Дрожащими руками Балдуин снял шлем, на нем ни царапины, но руки в крови, и она уже пропитала белый плащ, просочившись сквозь одежду.
Мертвый Король поворачивается к войскам, вскидывает к небу меч, и крестоносцы кричат его имя, потрясая окровавленным оружием.
Торжествующе ревут ослы, понуро плюются трофейные верблюды.
«Знаете, Бог не хочет, чтобы Иерусалим пал при этом Короле», – достаточно просто объяснил дома провал мероприятия Саладин.
Со следующим Королем Иерусалиму повезло меньше.
Мусульмане умеют ждать.
В этот день, 4 июля 1187 года, король Иерусалимский, Ги де Лузиньян, умудрился организовать Третий крестовый поход.
Красиво и элегантно, как и все, за что он брался.
Был мир.
Не мир, но перемирие, любой период на Святой земле в любое время это лишь перемирие.
Война там – это вечное проклятие, плата за дыхание Богов.
Перемирие в Палестине – это всегда скучно.
Тоскливые однообразные дни, марево миражей над волнами бесконечного песка, чахлые столбы одиноких пальм, илистое дно редких водоемов.
Скучно сидишь в башне, дурак дураком, в адскую жару, пьешь и смотришь на вереницу бедуинов, пытающихся объехать вставшего на дороге осла.
Приходит вечер, зажигаются звезды, выныривает перевернутый ближневосточный месяц, и ты снова сидишь в той же башне и пьешь, пьешь и пьешь…
Восток, так течет жизнь.
Веками, тысячелетиями…
Рене де Шатильон, старая скотина лет о шестидесяти, так и делал.
Скучал и пил, пил и скучал.
Тоскливо глядя на окружающую пустыню с вершины башни замка Керак.
А потом сорвался.
Рецидив, бывает.
Углядел, стервец, вдали караван, и понеслась.
Понеслись, нагнали, атаковали и разграбили.
Так случилось, что с караваном ехала сестра Саладина.
Резонанс превзошел все ожидания.
Саладин этого ждал.
Не он нарушил перемирие, но за ответом не заржавело.
Тридцать тысяч сарацин двинулись ускоренным маршем и осадили Тверию.
Крестоносный коллектив принялся решать, как быть и что делать.
Мнения разделились.
Непосредственный хозяин Тверии, Раймонд Триполитанский, предлагал не делать ничего.
Спокойно развести собранную армию по замкам и ждать, пока ласковое июльское солнышко не отобьет у Саладина охоту к карабканию на высокие стены.
«Пусть идет через пустыню, сидит без воды и еды, короче, узнает по чем фунт лиха», – разумно предлагал граф.
Великий магистр тамплиеров предложил обратное:
«Самим протащиться через палящий зной пустыни, напасть на сарацин и снискать славу, честь и прочую, нематериальную пургу».
Возможно, в другой раз король Ги и послушал бы Раймонда.
Да вот только королем он стал буквально накануне и сильно вопреки желанию окружающих.
А Европу вообще забыли спросить.
Поэтому ему очень нужна была победа.
На что явно рассчитывал Саладин…
Справедливости ради нужно отметить, что достойнейший Рене де Шатильон в бой не рвался.
Не из трусости, а считая, что вот в этот раз точно не стоит.
И как в воду глядел.
Собрались зрання, еще затемно.
Полторы тысячи рыцарей, в самой тяжеленной броне, несколько тысяч туркополов, аналога легкой кавалерии, и около полутора десятков тысяч пехоты – всего где-то двадцать тысяч особей.
Взяли с собой самое дорогое, вышеупомянутого Великого магистра тамплиеров, (тамплиеров вообще не стоило оставлять одних надолго), и главную святыню христианства, Крест, на котором был распят Иисус.
Запастись водой как-то не сообразили.
Пройти нужно было всего лишь 20 километров.
Но это были двадцать километров под адски палящим солнцем в пустыне.
Поэтому слегка не дошли.
Возвращаться было лень, разбили лагерь в чудном местечке с красивым названием.
Рога Хаттина.
Чтобы скрасить вечерок, Саладин тут же поджег траву, покрывавшую злополучные Рога, и герои борьбы за Веру мрачно сидели в дыму без капли воды и в самом паскуднейшем настроении.
Надо было что-то решать, и решили атаковать, ибо особых вариантов не было.
Не успели разбрестись по отрядам, как несколько рыцарей старины Раймонда Триполитанского дали деру, причем не куда-нибудь, а конкретно к Саладину.
Вывалив ему все расклады и объяснив свой маневр дьявольским наваждением.
Саладин немедленно атаковал.
Тут демократия сыграла с королем злую шутку.
Увидев, как заканчивается денек, пехота крестоносцев деликатно отошла подальше от основных сил и наотрез отказалась сражаться.
Уж как ни умоляли – нет, и все.
Нет вдохновения, хоть тресни.
И тогда рыцари просто пошли в атаку всем стадом.
Храбро.
Безрассудно.
Бессмысленно.
Безнадежно.
В какой-то момент граф Раймонд Триполитанский понял, что нет так нет, вспомнил о важнейшем деле дома, пробился через отряды сарацин и скрылся вдали с остатками своих людей.
Все остальные дрались насмерть и бежать не пытались.
Семь часов под палящим солнцем, в броне, без надежды и шансов.
Шестнадцать тысяч погибло. Король, его брат, злополучный магистр тамплиеров и слегка разочарованный Рене де Шатильон попали в плен.
Саладин мило со всеми поздоровался и пригласил старого приятеля Рене отойти в сторонку.
Вообще без всякого интереса Рене сходил и как знал.
Голову принесли обратно отдельно от туловища, Саладин управился с мечом лично.
А потом двинул войска, и Иерусалим пал.
Так закончилась битва при Хаттине, в которой навсегда был утрачен Крест Господень, нанесен смертельный удар королевствам крестоносцев и найден повод.
Повод организовать Третий крестовый поход.
Ибо в Европе тоже было скучно, хотя и не так жарко.
Вот так и развлекались…
Жара.
Воздух раскален добела.
Дрожит, струится перед глазами, плавятся камни вдали.
Ветер рвет плащи, бросает их в глаза, белое и красное.
Белые плащи, красные кресты.
Хлещут по глазам, больно, до слез.
В глазах слезы.
Не от ветра.
Тридцать тысяч человек плачут.
Слезы катятся по загорелым бородатым лицам, капают на плащи и туники.
Крестный ход.
Идут все.
Идут стрелки, забросив луки за спину и сжимая в руках древки посохов.
Идет крестоносная пехота, босые, сбитые о камни ноги окровавлены, в глазах огонь.
Огонь и слезы.
Идут рыцари, ветер хлопает плащами, горит на солнце металл кольчуг и оковка заброшенных за спину щитов.
Мрачен и фанатичен Готфрид Бульонский.
Там, за стенами Иерусалима, 70 тысяч человек.
Эти стены не разбить, не разрушить, не проломить ворот.
На них нужно просто взойти, взойти и водрузить Крест.
В глазах Готрфрида слезы.
Слезы, пламя и кровь.
Шагает, глубоко увязая в песке сапогами, Раймонд Тулузский.
Оруженосцы несут знамя, Раймонд надменен, он не опустит знамени даже у ворот преисподней.
Белый плащ обнимает плечи, солнце играет на графской короне, в глазах слезы.
Слезы и знамя.
Танкред мрачен, и улыбка кривит его лицо.
Слезы бегут по нему, рыжая борода мокрая от слез.
Ненависть и зависть, Танкреду не быть королем Иерусалимским, он лишь князь, и Господь не даст ему большего.
Слезы и ненависть плещут в глазах Танкреда, и он шагает, сжимая в руках Крест.
За пехотой монахи.
Идут строем, словно на плацу, рясы выгорели на солнце, и нашитые кресты алеют кровью.
Головы опущены, пальцы перебирают четки.
Слезы в глазах.
Слезы и Вера!
Епископ тяжело спрыгивает с коня.
Звенит кольчуга, с лязгом бьет по бедру меч.
Он – воин, Князь Церкви и пойдет на штурм вместе с воинством Христовым во славу Господню.
Белым бешеным огнем пылают глаза Епископа!
Он воздевает вверх руки в латных перчатках, благославляя крестоносцев!
Пехота ревет!
Арбалетчики потрясают оружием, взлетают к небу мечи рыцарей!
Епископ стоит замерев, воздев руки к небу!
Слезы искрятся в глазах.
Слезы и бешеный огонь!
Грохот барабанов.
Мусульмане стреляют так часто, что стук их стрел забивает звук их барабанов.
Деревянные щиты, словно ежи, пехота толкает их вперед, шаг за шагом, метр за метром ко рву.
К стенам!
Башни переваливаются, как бы прихрамывая.
Сотни рук уперлись в деревянные перекладины, скрипят колеса, пот льется градом и тут же засыхает.
Жарко.
Лучники на башнях целятся в стрелков на стене.
Арбалетчики выглядывают из-за щитов, ждут.
Епископ в седле.
Долой митру, шлем.
Конь нетерпеливо перебирает ногами, пальцы перебирают поводья.
Какие четки?
Меч!
Грохот.
Лучники смели врага со стен, подавили стрелков.
Сарацинская пехота бежит по лестницам, взлетает по ступенькам.
Время луков прошло, за мечи!
Грохот!
Аппарели башен с грохотом падают на стену.
Войска ревут!
Епископ вздымает коня на дыбы, меч взлетает к небу!
Вперед! Во славу Господню!!!
Бешеным огнем полыхают глаза, ни капли слез.
Готфрид бежит по дощатому настилу.
Его обгоняет какой-то рыцарь, плевать.
Он второй на стене, но это его город, и он, Готфрид Бульонский, к вечеру будет здесь не Королем, но Защитником Гроба Господня!
Удар щитом в лицо сметает копьеносца, меч разрубает второго вместе со шлемом, Готфрид кричит, и крест алеет на белом плаще забрызганном кровью.
Удар! Хруст! Танкред отбросил меч, вырвал топор у оруженосца.
Летят в щепки щиты, лезвие вязнет в разрубленной плоти и с хлюпаньем вырывается оттуда.
Танкред – князь, но что за княжество без тени Иерусалима?!
Они бы вечно рвали на куски Святую землю, отгрызали себе города и крепости, строили свои лены и феоды.
Они бы увязли в этом навсегда, никогда не пришли бы к стенам Священного города, но взбунтовались войска.
Крестоносцы погнали своих вождей на Иерусалим, и вот он тут, на стене, и щиты сыпятся в крошки под ударами его топоров.
Раймонд Тулузский спокоен.
На той стороне, на стене, дым.
Колышется лес знамен.
Он машет рукой, и лестницы падают на стены, пехота устремляется вперед.
Трещат ворота.
Спустились вниз, рвут руками перекладины бревен, отворяют засов.
Створки распахнуты, беззащитно разведены, и Епископ дает шпоры коню.
За ним летит конница, они проносятся под стеной, врываются на улицы, и Епископ рубит с седла.
Рубит не глядя, белым пламенем полыхают глаза в прорезях шлема.
Крест на стене!
Крестоносцы видят его, видят отовсюду!!
Все новые и новые волны всходят на стену, льются в ворота, заполняют узкие кривые улочки!
Город горит!
Горит синагога, горят запертые в ней люди.
Воины Христовы, в доброте своей и милосердии своем подперли двери бревном.
Полыхают мечети, пехота франков врывается в дома.
Женский визг, тащат за волосы, намотав на кулак, окровавленный меч дергается в руке, ища добычу.
Сарацины желтым пятном сгрудились на пятачке.
Ощетинились копьями, скалятся бешеными глазами.
С хрустом врубается в толпу Епископ, взлетает меч.
Рубит топором Танкред, Готфрид давно отбросил расколотый щит и вращает меч, ухватившись за рукоять обеими руками!
Пленных не будет.
Во славу Господа, какие пленные.
Солнце катится за холмы багровым шаром.
Резня.
По булыжникам текут потоки крови.
Зарево пожаров.
Шар заходящего солнца.
Епископ въезжает в Храм.
Конь недоверчиво ступает вперед, копыта по бабки в крови.
Епископ спрыгивает с седла.
В кровь.
Кровь везде – на полу, выше щиколоток, на стенах.
Епископ поднимает глаза и смотрит в узенькое окно, на заходящее солнце.
Красный плащ липнет к кольчуге.
Красный от крови, и крест давно затерялся, и нет уже белой ткани.
Рыцари тяжело опускаются на колени.
В кровь.
Царапают пол мечи, красные плащи тяжело давят плечи.
Нет больше ничего белого в Воинстве Христовом, только красное.
Епископ вздымает вверх ладони в латных перчатках.
Последний луч солнца вспыхивает на золотой графской короне Раймонда.
Танкред с ненавистью смотрит на Готфрида.
Сотни голосов сливаются в хор.
Латынь звучит вновь, спустя века после ухода римлян.
Мертвый язык.
Мертвые лица.
Мертвые тела.
Готфрид Бульонский складывает ладони на перекрестье меча.
Запекшиеся губы шепчут слова молитвы.
Во славу Господню!
Иерусалим горит, и пехота франков рыщет волками по улицах.
В красных от крови плащах.
Ему хотелось плавно опустить забрало.
Двумя пальцами.
Заело.
Чандос хлопнул по шлему, щиток упал, и весь мир сузился до узкой прорези для глаз.
Его Высочество Эдуард, принц Уэльский, будущий Черный Принц, стоял, утопая по щиколотку в грязи, и смотрел, как приближается Смерть.
Англия жгла.
Пылали деревни и горели замки.
Ветер равнодушно болтал висящих на деревьях босоногих крестьян и кастелянов, отказавшихся опустить подъемные мосты крепостей.
Рев угоняемой скотины, полыхающие соломенные крыши домов.
Англия жгла и убивала с методичной жестокостью, и пламя плясало в холодных глазах Эдуарда Третьего.
Люди бежали с насиженных мест, возы перегораживали тракт, английские латники возникали из ниоткуда, вышвыривали добро на дорогу и рылись в нем, даже не удосужившись добить бывших хозяев.
Потрясенное, давным-давно забывшее, что такое рухнувшая из ниоткуда смерть, крестьяне, бароны, спешно собирающие всех, кто может держать оружие, и спешащие на зов короля.
Англия жгла, расчетливо и беспощадно, и Франция металась в огне, захваченная врасплох.
Мерно шагали поднимая столбы пыли английские лучники, покачивались в седле рыцари, равнодушно взирали вокруг лорды.
Эдуард Английский гнал свое войско вперед, и принц Уэльский смотрел с седла на войну, которая так отличалась от баллад и романсов.
Огонь и боль принес король Англии туда, где, по его словам, было его, принадлежащее ему по праву, королевство.
И лилии развевались на одном знамени с львами, разделив с ними герб.
Эдуард был доволен.
Да, дичь, конечно, полная – жечь собственные земли.
Графство, доставшееся в наследство от матери, жаль, но что поделать.
Эхо войны.
А как иначе прикажете выманить из логова короля Франции, его дражайшего двоюродного дядюшку Филиппа?
Он может очень долго сидеть, собирая войска, и когда соберет, тяжко сохранить достоинство, удирая сломя голову на корабли.
Его нужно разозлить, довести до бешенства, выманить из столицы, причем срочно, пока бароны не подтянулись.
И потому лучники жгут деревни, выпуская тучи горящих стрел, рыцари берут разбег, словно куропаток накалывая разбегающихся крестьян, и латники насилуют деревенских баб вдоль обочин дорог.
Ужас и пламя – вот послание от доброго короля Эдуарда доброму королю Филиппу, и несут его тысячи беглецов, которых гонит перед собой во все стороны английская армия.
Филипп Шестой Валуа был в бешенстве.
Да, он король, и чертов Эдуард присягал ему, как королю Франции.
Бред вот так взять и вдруг объявить королем себя, но ведь его-то тоже объявили…
Он сидит на троне, но сидит непрочно и не может позволить не меньшему, чем он сам, Капетингу безнаказанно грабить его страну.
Треклятый родственничек в третий раз переправлялся через пролив и высаживался во Франции, причем первые два догнать его и вышибить дух так и не удалось.
Теперь же со всех концов неслись гонцы, наперебой сообщающие о зверствах англичан, и король бесился от гнева и собственной беспомощности.
Приказы полетели во все концы королевства, и бароны вели свои войска так быстро, как-только могли.
Рыцари, пехота, наемные арбалетчики и ополчение городов устремилось на зов короля, но англичане опережали на пару недель.
Как всегда.
Последнего гонца привели ночью.
Он валился с ног, хрипел, рука обмотана окровавленной тряпкой.
Услышав про деревню, в которой англичане рубили руки еще живым, король взревел.
Ждать больше было нельзя.
Французская армия (все, кто успел прибыть) устремилась в погоню.
Восемь тысяч рыцарей, знатнейшие вельможи Франции, три тысячи генуэзских арбалетчиков, пять тысяч пехоты и еще пять – ополченцев, кто с вилами, кто с мотыгами.
21 одна тысяча человек, и этого должно было вполне хватить, чтобы раздавить двенадцать тысяч англичан.
Французская армия бросилась в погоню.
Две армии неслись через всю страну, отчаянно цепляясь за свои обозы.
Англичане – с награбленным добром, французы – с тем скарбом, без которого добрые рыцари отказывались идти в бой категорически.
Приказы летели во все стороны, разрушались мосты, и казалось в этот раз, ловушка наверняка захлопнется.
Не вышло.
25 августа англичане нашли брод и, сбросив охранявший тот берег заслон, переправились через Сомму.
Французы висели на плечах, и Эдуард Третий скрепя сердце приказал занять холм у деревушки Креси.
Живые изгороди обрамляли его склоны, оставив открытым пространство около двух километров.
Восемь тысяч лучников, три тысячи латников и тысяча рыцарей, так много для рейда и так мало для тяжелого удара рыцарской конницы.
Обрушилась ночь, и с ней ливень.
Холм, ливень, англичане и французы.
Ватерлоо, из века в век.
Всю ночь стучали топоры.
Снявшие с луков тетивы, чтоб не промокли, лучники вколачивали чуть ниже вершины холма ряды кольев.
Когда был забит последний, вся армия завалилась спать, сотрясая французскую ночь громовым английским храпом.
Французы не спали вообще.
Дождь хлестал вовсю, отряды продолжали прибывать один за другим, и их тут же выстраивали в боевые порядки, находя им места в строю.
Король боялся, что англичане в любой момент уйдут, и рыцари сидели в седлах, пытаясь разобрать что-то в дождливой тьме.
Сверкнуло солнце, и вид построившейся французской армии заставил англичан содрогнуться.
Собранные на тесном участке фронта сплошные бело-синие стяги, лилии во всех вариантах королевской родни.
Король Эдуард наклонился к пажу и что-то прошептал.
Мальчишка побежал к самой вершине холма, где угрюмым клином стояла английская конница.
Лучники с кривыми ухмылками смотрели, как рыцари, один за другим, отдают коней оруженосцам и, поудобней прихватив щиты, спускаются чуть ниже по склону холма, чтобы встать у них за спиной.
Коней отвели в лагерь, далеко, за тыльную сторону холма.
Рыцари становились за пехотой, и лучники орали, надев шлемы на луки и размахивая ими над головой.
Сегодня Англия была едина, и не было ни знатных, ни простолюдинов.
Только мокрая земля, слепящее солнце и тысячи железных жуков, копошащихся внизу.
Шестнадцатилетний Эдуард, принц Уэльский, получил правый фланг.
Сэр Джон Чандос, бывалый вояка и опытный головорез, сопровождал принца в его первом бою, который вполне мог стать последним.
Король встал в центре, позади линий, статный, в окружении знамен, в сверкающей на солнце броне.
Франция бросилась вперед.
Не имело значения, сколько англичан там, на холме.
Двенадцать тысяч или двести.
Их наконец-то удалось догнать, и всё, от претензий на трон до сожженных сел, гнало французов вперед.
Под завывание труб три тысячи генуэзских арбалетчиков двинулись вперед.
Гнались за англичанами в спешке, обозы отстали.
С обозами отстали щиты арбалетчиков, запасов болтов не было.
Фигурки в пестрых кафтанах робко двигались вверх по склону, англичане стояли безмолвно, словно застывшие статуи.
Французская конница метушилась за спиной арбалетчиков, пытаясь организовать какое-то подобие строя.
Арбалетчики прошли еще пару сотен метров и открыли огонь.
В ответ с холма поднялась туча стрел, которые закрыли солнце.
12 выстрелов в минуту.
Англичане стреляли залп за залпом, и генуэзцы побежали, теряя убитых и раненых.
Брат короля Франции, герцог Алансонский, с болью и гневом смотрел на этих пестрых шутов, в панике бегущих с холма.
Генуэзцы стоили бешеных денег, но их нанимали как стрелков, а не бегунов!!!
Взбешенный герцог приказал трубить атаку, и первая волна рыцарей устремилась вверх, к английским позициям.
Лучники, поудобней уперевшись ногами в землю, дали залп.
Залп, залп, залп.
96 тысяч стрел в минуту.
Пажи метались, доставляя все новые и новые вязанки стрел, перебрасывая их через линии латников.
Рыцари умирали.
Умирали в седле, утыканные стрелами, будто ежи.
Умирали в воздухе, выбитые из седла и не долетев до земли.
Умирали на земле, раздавленные копытами коней.
Умирали и мчали вперед, перепрыгивая через вал мертвых тел людей и лошадей у английских позиций.
Лучники стреляли.
Герцог Алансконский был убит в первой же атаке.
Волна за волной французские рыцари шли в бой в узкое дефиле и все чаще прорывались к английским позициям.
Рыцари бились вместе с латниками, прикрывая лучников, которых убивали десятками.
Дрался Черный Принц, уже дважды сбитый на землю ударом меча.
Фланг трещал, и к королю полетел гонец с просьбой о помощи.
«Мой сын убит? – холодно осведомился Эдуард. – Дайте мальчику заслужить его шпоры».
И мальчик заслужил.
Двадцать атак, цвет французского рыцарства лежал мертвым в грязи в простреленной броне.
Лучники сбегали вниз, по склону холма, и собирали свои стрелы.
И снова залп, залп.
Французская армия не могла победить и не хотела отступать.
Умирая на проклятом холме волна за волной.
Погибло все. И тогда на поле боя вышел уже не король Филипп Шестой, но Филипп, граф Валуа.
Валуа следующие 200 лет упрекали во всех смертных грехах и пороках.
Но трусов среди них не было.
Филипп рубился в пешем строю до конца, пока его, раненого, не унесли оруженосцы.
Пройдет еще несколько лет, и так же отчаянно будет драться его сын Иоанн, спиной к спине со своим сыном, окруженные врагами со всех сторон.
Валуа не сразу смогли стать Королями, но всегда были Рыцарями.
Франция побежала.
Рухнула в одночасье и мчала с поля боя, загоняя коней.
Бесчисленные родственники Короля – принцы, герцоги, графы – остались лежать, глядя мертвыми глазами в синеву неба.
Лучники разбрелись по склону, добивая раненых и взваливая на плечи живых.
Им предстоял плен и выкуп, и они, оглушенные падением с коней, никак не могли понять, как они могли не победить.
На глазах всей армии Эдуард ударил мечом по окровавленному наплечнику своего сына, Черного Принца, посвящая его в рыцари.
В этот день взошла звезда Англии.
Францию ждали суровые времена…
В этот день, 26 марта 1351 года, состоялась знаменитая Битва тридцати, неоднократно воспетая трубадурами перед скучающими в замках дурами.
Шла Столетняя война, причем все участники знать не знали, что она идет.
Глобальные конфликты рассыпались чередой мелких, и никто не подозревал, что участвует в таком важном, нужном и длинном деле.
Лихие 60-е, развлекались как могли.
Под шум выяснений отношений загремела Война за Бретонское наследство.
Все знали, как и кому лучше управлять Бретанью, и явились отстоять свои права.
Чинно, благородно и оттого невыносимо скучно.
Но вот прошла зима, и захотелось как-то развлечься, убить пару человек не ради выживания, наживы или религиозных разногласий, а просто так, чтобы хорошо и интересно провести выходные.
«Стрелку» забили у дуба – всем известного места проведения культурно массовых мероприятий.
Рекламная кампания прошла на «ура», вход был бесплатный и погода чудная.
Зрители пришли толпами: добрые крестьяне, готовящиеся умиляться от того, как любимые господа друг друга калечат, рыцари, сквайры, пажи, герольды и поэты, дамы и простолюдинки.
Легкие закуски, выпивка, удобная парковка для лошадей, утоптанное поле и хорошее настроение.
Термосы и бутерброды, одним словом.
Рубиться договорились пешком, отрядами о тридцати рыл в каждом.
Английскую партию, включившую в себя также немецких и фламандских союзников и их бретонских прихлебателей-сепаратистов, вели в бой широко известные в узких кругах сэр Хью Калверли и сэр Роберт Ноллис, предводители «Белых отрядов», помогающих нести доброе и вечное всем, у кого находились деньги.
Французов и бретонских лоялистов возглавил мессир Робер де Бомануар, патриот, представляющий интересы Короны в этом конфликте.
Вкусы были разные, поэтому порешили мочить друг друга тем, что каждому по душе.
Мечами, топорами, булавами, да хоть молотками, лишь бы нравилось.
Перекусили, перекрестились, чай, не сарацины какие, и приступили.
Несколько часов, покусывая яблоки, крестьяне азартно таращились на 60 человек, словно в кузнице долбящих друг друга по надетым на головы железным ведрам.
Делали ставки, переживали за своих лордов и сеньоров, подсказывали, как правильно хряпнуть, ибо со стороны оно, как известно, виднее.
Наконец утомились и выяснили, что англичане одолевают.
Потеряв трех рыцарей убитыми, они вырубили пятерых французов во главе со стариной Бомануаром и быстро хлебали прохладную водичку, собираясь до вечера прикончить всех остальных.
Передохнули и снова сошлись, англичане напирали, и конец был близок.
Он и наступил, но не так, как они его видели.
Французский оруженосец Гийом де Монтобан психанул и сбежал с поля боя.
Но не далеко.
Плюнув на правила и договоренности, парень взгромоздился на коня и на полном скаку влупил в английский строй, враз опрокинув восемь железных дровосеков.
Было поздно сокрушаться о потерянной чести, поэтому французы пошли в атаку и заколотили англичан в консервные банки, некоторых убив, а остальных взяв в плен.
Правда, потом всех отпустили, цивилизованные ведь люди, Европа, вам не понять.
Короче, все остались очень довольны и расползлись по норам, слагая баллады о самих себе и паршивце Гийоме.
Мораль сей басни такова: парень – молодец.
Когда бьют своих – на хрен правила!
Знаете, как больно бьют капли?
Обычные капли дождя.
Еще минуту назад ты не замечал их совсем, рвался к коню, отчаянно протягивая к уздечке руку в латной перчатке.
А сейчас лежишь, и самым ужасным в мире звуком тебе кажется стук капель о пробитый копьем панцирь.
Ничего не существует, ничего уже не важно, жизнь уходит с каждым вздохом, но проклятые капли стучат и стучат, отзываясь в каждой клеточке тела невыносимой болью.
Еще вчера ты был Делателем королей.
Да что вчера, еще два часа назад.
Уорвиком, Ричардом Невиллом, Шестнадцатым графом Уорвик и Шестым графом Солсбери.
А сейчас лежишь в грязи, и кажется, что каждая капля не отскакивает от брони, но пробивает саму душу.
Дымка, туман в глазах.
Дымка, туман на проклятом поле Барнета, где легли пять тысяч ланкастерских солдат, и ничто уже не мешает Йоркам.
Дымка, туман, из которого осуждающе глядят пятнадцать поколений предков.
Ты, именно ты, Уорвик, был тем, кто стал Делателем королей.
И ты все проиграл.
Вон, бросая на бегу луки, мчат к кромке леса остатки твоих стрелков.
Загоняют коней рыцари в надежде успеть к воротам своих замков раньше, чем изменники-кастеляны с лязгом обрушат решетки и скрипнут петли поднимаемых мостов.
Они преклонят колени перед Йорками, сложат мечи и присягнут, их простят, ты и сам так делал, Ричард.
Шестнадцать лет назад ты вел войска Йорков в бой против короля Генриха при Сент-Олбансе.
Разбитые ланкастерцы бежали, и вы рубили их, не зная пощады.
Потом ты короновал Эдуарда Четвертого, стоял рядом с Ричардом Глостером и герцогом Кларенсом, братьями короля.
Вас всех убьют, а король умрет сам, в окружении своих баб и не имеющих будущего детей.
Но это потом.
А пока ты поссорился с Эдуардом и выволок на трон Генриха, Эдуард бежал в Бургундию, и ты уже думал, что мир твой.
Как?? Как могло случиться, что ланкастерцы снова бегут, как-тогда, шестнадцать лет назад, при Сент-Олбансе?
Бегут, только топчут они теперь не свои, но твои знамена, Уорик!
Все, все что поколения предков собрали на гербе, вписав в него мощь и славу, все это рвется грязными тряпками под копытами коней.
14 апреля 1471 года.
День Йорков, битва при Барнете.
Сквайры Эдуарда рыщут по полю в поисках.
Приказано взять живым.
Брат, лорд Монтегю, уже давно мертв.
Лежит в центре, вместе со своей расстрелянной лучниками Йорков пехотой.
Все кончено.
Алая Роза раздавлена, и белые розы Йорков реют на знаменах по всему полю, а за ними Вепрь горбуна Ричарда.
Делатель королей закрывает глаза.
Ему уже не нужны ни замки, ни титулы, ни короны.
Пусть перестанут бить в пробитую броню проклятые капли…
В те далекие и смутные времена, когда старушка Европа лишь начинала искать себя, немцы уже точно знали, что нужно делать.
И с кем это нужно сделать, дабы вышло хорошо и правильно.
Перво-наперво нужно было драть когти со Святой земли.
Погуляли и хватит.
Жара, нехватка воды, сарацины и моря песка – все это откровенно раздражало.
И вот доблестные рыцари Тевтонского ордена в 1232 году от Рождества Господа нашего, Иисуса Христа, решились на новый Крестовый поход.
Нет, трижды нет, если кто-то решил, что отчаянные парни задумали отбить Иерусалим или взять Каир.
Выбрано было милое местечко, населенное племенами пруссов, заблудшими в язычестве овечками, которых надобно было крестить и выковать из них хребет будущего великого германского народа.
С пруссами справились быстро, какие-то лет сто, и вот они, добрые христиане, правда, уже не все.
И вот тут-то восхищенному взору лихих тевтонцев по Ордену и зову сердец открылись Польша и Литва.
Языческие.
С обширными и богатейшими землями.
Раздробленные.
Нужно было срочно идти на помощь братьям по Европе и спасать их гуманитарно, прежде всего протянуть руку помощи.
Тевтонский орден протянул обе.
В одной Крест, в другой меч.
И скорбная улыбка на грустных, усталых лицах.
Неблагодарные поляки и литовцы упирались, аки неразумные агнцы.
На заклание лезть отказывались категорически, крестились, но сами, и нагло заключили между собой Унию, как бы почему-то не доверяя гуманитариям в белых плащах с крестами.
Было обидно, и Орден готовился требовать извинений по-взрослому, для чего в орденские замки постоянно съезжалась бродячая рыцарская сволочь со всей Европы, младшие безземельные сыны, идиоты, давшие обет, просто скучающие идиоты и суровые прагматики, справедливо ожидающие грантов на приведение поляков и литвинов к цивилизации.
Надо сказать, что момент для выяснения отношений был выбран крайне непростой.
Великий князь Литовкий Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и объединил под своей властью и Польшу, и Литву.
На бумаге.
А по факту в Литве правил его кузен Витовт, с которым они ненавидели друг друга так, что пугались ордынские ханы.
Было в этой ненависти все – и ревность, и претензии на власть, и чисто семейные, внутренние вопросы, вроде попавших в темницы и не вышедших оттуда родственников.
Ненавидели, но понимали, что взирающие на мир с вершин замковых башен тевтонские добряки только и ждут их войны, – друг друга терпели.
А добряки ждали, изо всех сил соблазняя Витовта всем, что-только могли придумать, включая корону, которую бедолага жаждал всю жизнь.
Наконец наступил 1410 год, когда Тевтонский орден уже не хотел больше ждать, пока проникнутся пониманием поляки.
А поляки с литовцами больше не хотели терпеть бесконечную пограничную войну, террор, грабежи и прочие европейские ценности, которыми рыцари щедро одаривали Жмудь.
И обе стороны двинулись навстречу друг другу, сойдясь 15 июля 1410 года на удобном поле между деревушками Грюнвальд и Танненберг.
Те, кто за поляков, с тех пор всегда зовет эту битву Грюнвальдской, а те, у кого бабушка согрешила-таки с тевтоном, – битвой под Танненбергом.
Рыцари были хороши!
Весь капитул Ордена, во главе с Великим магистром Ульрихом фон Юнингеном.
Маршалы и комтуры, графы, бароны и рыцари, плащи и кресты, железо, украшающее не только самих рыцарей, но и их коней, разве что орденских собак в броню не заковали.
Ибо известно, что Добро всегда должно выходить на битву со Злом как можно лучше упакованное в латы, иначе есть варианты.
Спесь орденская рать источала такую, что увядали овощи в огородах за многие километры вокруг.
Построились в три линии, сосредоточили напротив слабого литовского фланга тяжелую конницу и принялись ждать.
Числом тысяч в 28.
Ягайло привел довольно разношерстную толпу антиглобалистов.
Собственно, поляки, в том числе и польские рыцари, здоровяки ничуть не хуже немецких, просто куда скромней.
Литовское воинство Витовта – пехота и легкая кавалерия.
И вот сюрприз для любителей поговорить об ордынстве чахлой тогда еще Москвы – татары хана Джелал ад-Дина с ним самим во главе.
Орда и Литва ходили рядом очень долго и очень плотно, другим такое и не снилось.
Всего около 35 тысяч бойцов.
Часто попрекаемый в ложном христианстве Ягайло молился так долго, что народ в строю начал засыпать.
И немцы занервничали, люди пунктуальные, – обед, расписание и все такое.
В общем, решили начинать, и тут выяснилось, что у Ягайло рыцарей – всего ничего, по сравнению с Орденом.
Было нехорошо, и король с удовольствием прошелся вдоль собственного строя, посвящая в рыцари молодых и крепких парней.
А потом на немцев ударила литовская конница Витовта и татарская, его лучшего друга Джедал ад-Дина.
Немцы были слегка растеряны и шокированы, глядя на попытки всадников на приземистых, упитанных, лохматых лошадках вырвать из их блестящего броней строя хоть кого-то и уволочь на склад.
Коммерческий смысл пленных татары и литовцы прекрасно понимали уже тогда.
Немцы терпели, а потом магистр отдал приказ, и тяжелая конница, как крошки со стола, смела литовцев с поля боя.
Поляки с некоторым недоверием наблюдали за тем, как их союзники во главе с Витовтом мчат прочь куда глаза глядят, азартно пришпоривая своих карликовых четвероногих тварей.
Тут-то немцы и растеряли кураж.
Какая-то часть погналась в погоню за литовцами, и больше о ней никто не слышал – видать, догнали.
А большая часть навалилась на обнаженный фланг союзников и врубилась в него так яростно, как могут только немцы.
Польская пехота выстояла.
Выстояла, приняв на себя главный удар и держа его несколько тяжелейших часов.
Немцы увязли, уперевшись в три Смоленских полка, один из которых они изрубили напрочь, а на двух оставшихся обломав зубы.
И вот когда было ясно, что поляки выстояли, Ягайло махнул рукой.
И знамена понеслись вперед.
Вместе с тяжелой польской конницей.
Хоругвь за хоругвью.
И бегущей сзади польской пехотой, с топорами.
Великий магистр Ордена повел своих во встречную атаку.
«Свиньей» ли строились или какой другой некошерной мерзостью, но немецкий клин устремился навстречу полякам.
И там его ждал сюрприз.
Витовт провел беседу со своим конным коллективом, они взяли себя в руки и вернулись на поле боя.
Именно это возвращение и стало залогом и доказательством серьезности польско-литовского союза!
Прийти на поле могут многие.
А вот вернуться туда, будучи выбитым и сбежав, – многие, но не все.
Литовцы Витовта смогли, вернулись и вышли во фланг рыцарям.
И это был конец лично Великого магистра Ульриха фон Юнингена, всего орденского капитула, армии и начало конца самого Ордена.
Восемь тысяч носителей просвещенности остались на поле боя.
Пятнадцать тысяч – попали в плен.
Хмурый, как всегда, Ягайло кисло смотрел, как в сторонке задумчиво шепчутся о чем-то Витовт и ордынское руководство.
Короля терзали смутные сомнения…
Так бесславно окончилась героическая эпопея Тевтонского ордена крестоносцев.
Провалились в Святой земле, провалились в Несвятой и в итоге превратились во вполне светское княжество, излучающее доброту и нежность на протяжении веков.
Пруссия.
А мы, братцы, занимаемся чепухой, пытаясь кому-то доказать что-то насчет Анны Киевской, которая нам тридцать седьмая вода на киселе.
Никогда не вспоминая ни словом про Гедиминовичей, от которых есть пошла и прочая, прочая наша история.
Хорошего вам, друзья мои, дня!
29 мая 1453 года турки взяли Константинополь.
Рухнула Византия, рухнули Палеологи, рухнуло привычное устройство мира, и Восток уже никогда больше не был прежним.
Византия рухнула, а византийщина, как говорят, осталась.
Забывая при этом, что Константин Одиннадцатый, последний византийский император, не сбежал.
Не сдался Мехмеду, не договорился, не обменял власть на жизнь.
Вышел к пролому стены с боевым топором в руке, нашел себе место в строю и в нем же и был убит, вместе со всеми остальными.
Так вот, к чему я это веду.
Да, конечно, византийщина – это бесконечные интриги, заговоры, предательства, подлость как инструмент, и цена словам – копейки.
Бархат, под которым сталь.
Но бывают моменты, когда вся эта мишура слетает.
И тогда топор в руки – и к стене.
А если этого нет, то это не византийщина.
Так, мелкое крысятничество.
Еще до заката он убьет жену.
Убьет племянников, детей любимого брата.
Попытается трусливо сбежать с поля боя, будет кричать, прося о помощи.
Еще до заката.
Последний луч заходящего солнца царапнет валяющуюся под кустом корону, вонзится в нее, вспыхнет золотом, засверкает, ослепит.
И погаснет, уйдет, захлопнув за собой сумерки.
А золото короны будет тускло блестеть в свете факелов.
22 августа, 1485 год.
Босворт.
Последний Ланкастер, Генрих, Первый Тюдор.
Последний Йорк, Ричард Третий.
Последний Плантагенет.
Йорки и Ланкастеры.
Белая и Алая розы.
Вся знать.
Вся знать сражалась тридцать лет.
Лорды и рыцари, короли и принцы.
Ричард Третий.
Его отец и старший брат давно умерли, казненные после проигранной битвы.
Его брат-король умер, оставив власть после стольких невзгод, падений и взлетов.
Его брат-герцог Кларенс умер.
Они сами убили его, утопили в бочке с мальвазией, казнив за измену.
Англия, Франция, Бургундия, Шотландия, все промелькнуло, слово сон.
Сон Железа и Крови.
И вот сейчас его королевские лучники маршируют по тракту, лязгает оружие пехоты и храпят кони рыцарей.
Взгляд короля скользит по лицам.
Лорды бесстрастны, выныривают из ночного тумана, будто закованные в железо призраки, капли влаги собрались на бортиках доспехов, дрожат.
Каждый из них уже много раз менял сторону, они присягали и клялись, клялись и присягали.
Их замки выплескивали из себя бесконечные колонны бойцов, и решетки с визгом врубались в камни, падая за спинами спасшихся беглецов.
Лорды.
Норфолк и Нортумберленд.
Они поведут войска, но кто знает, это его войска или их войска?
Лорд Стэнли должен прийти к полю боя.
Ричард стискивает зубы, гримаса ненависти искажает лицо.
Он успел собрать десять тысяч, восемь у Ланкастера, и Стэнли ведет еще шесть тысяч своих бойцов.
Он не прибыл к королю в ответ на призыв.
Не успел, собирал своих людей.
Королю рассказывают, что он встречался с Ланкастером.
Был там, на дюнах, сидел рядом с ним в седле, глядя, как латники Генриха тяжело прыгают с кораблей и, увязая в песке, бредут по берегу.
Ветер рвал знамя с Алой розой, и они сидели рядом, отчим и пасынок, Стэнли и Тюдор.
Король хмуро оборачивается.
Сзади, окруженный сквайрами, едет старший сын Стэнли, в доспехах, но без меча.
Пустые ножны хлопают лошадь по боку.
Заложник.
Лорд Стэнли знает, что если он не придет на поле боя, его сын умрет.
И младший Стэнли это знает, знает и равнодушно смотрит перед собой.
Покачивается в руках знаменосца стяг с Белой розой.
Поникший, отяжелевший и набравший сырости.
Молоко тумана струится вокруг древка, и его вершина тонет в нем.
Мерно шагает пехота.
Храпят кони, звенит металл.
Поле.
Лучники высыпали вперед, привычно бросили у ног колчаны, левая рука тянет на правую кожаный рукав.
Лорды в шатре.
Ричард мрачен.
Он всегда мрачен, он был мрачен, когда увидел насаженную на пику голову отца, когда тело брата волокли на повозке и его рука бессильно болталась, свесившись за борт.
Когда прямо на поле Эдуарду надели корону и войска Йорков ревели, вздевая к небу окровавленные мечи!
Когда они входили в Лондон, кони били копытами по мостовой, толпа кричала, размахивая ленточками.
Он покачивался в седле, люди смотрели на его кривые, с рождения перекошенные плечи и кричали: «Да здравствует Горбун Глостер!»
Глостер.
Так звали его тогда – Ричард, герцог Глостерский.
А горбуном он никогда не был, просто кривые плечи, перекошенные доспехи.
Он был мрачен, когда они гнали коней, бежали прочь, сломя голову к кораблям, и их люди умирали у ворот пылающих замков.
Был мрачен, когда брат блистал при Бургундском дворе, хохотал, заливая вином расшитый золотом камзол и грудь придворных дам.
На нем не было золота, он был в черном, лишь выбитый Вепрь на гербе и всё.
«Мрачный Глостер», – хохотал брат, хлопая его по плечу.
Брата любили все.
Он был мрачен, когда конь осторожно ступал по доскам, сброшенным на берег.
Они сошли с кораблей, вернулись, и лорды вели к ним войска, чтобы вернуть Корону!
Он был мрачен в последней битве, когда рыцари погнали Ланкастеров с поля и Уорвик, Делатель королей, был уже на той стороне.
Против них.
Мрачный он стоял потом над его телом, телом своего тестя, и капли больно били по панцирям.
Живых и мертвых.
Он не хотел этой короны, она досталась ему, свалилась с головы мертвого брата и голов его детей-бастардов.
Мрачный, нелюбимый всеми король обвел взглядом лордов.
Стэнли пришел.
Пришел и встал в стороне от поля, посредине, словно издеваясь.
Гонец полетел, грязь из-под копыт во все стороны, грохот подков.
«Король приказывает присоединиться к нему!!»
Мутные глаза Стэнли.
Пустые, белесые, никогда ничего не прочесть.
Равнодушный взгляд.
«Мы совершили долгий переход и уже разбили лагерь.
Мои люди вступят в бой по сигналу».
По лицу гонца пробегает тень.
«Король приказывает…»
Голос срывается на шипение.
Равнодушный взгляд лорда.
«Передайте Королю: мои люди устали».
Гонец выпрямляется.
«Король велел передать, если вы не присоединитесь к нему, ваш старший сын умрет».
В глазах лорда Стэнли вспыхивает издевательская искра.
«Передайте Королю: я буду на поле завтра. И у меня есть еще сыновья».
Грохот копыт, комья грязи, гонец летит в ночь.
Ричард в бешенстве.
Смятый кубок летит в угол, кровавыми брызгами рассыпаются во все стороны рубины инкрустации.
«Казнить мальчишку, – хрипит он, – на плаху его! Смерть отродью изменника!»
Норфолк и Нортумберленд переглядываются.
Они ненавидят друг друга, но сейчас не время.
«Ваша милость, мы обезглавим его завтра, после сражения», – оба лорда холодно смотрят в глаза.
Ночь накрывает поле, Ричард мрачен, смотрит на оплывшую свечу.
В руке смятый кубок, вино багровеет и пахнет кровью.
Генрих Тюдор тоже пьет.
Он не боец.
Не воин, не рыцарь, не полководец.
Он последний, последний Ланкастер, и его люди знают, что он не боец.
Генриху страшно и некуда бежать от своего страха.
Он пьет и смотрит сквозь откинутый полог палатки на костры своей армии.
Перемешались французы-рыцари, наемники и лучники-англичане.
Лорды сидят у костра, будто простые латники, хохочут, хлопают друг друга по плечам.
Генриху страшно, но он выдавливает улыбку и машет своим.
Утро.
Авангард Ланкастеров наступает.
Лучники бьют залпами, пехота бежит шеренгами, стараясь не сломать строй.
Сойтись, навалиться, прижаться и прижать, ударить тараном, силой разбега сминая ряды.
Гонец Ричарда мчит к лорду Стэнли.
«Король приказывает привести войска и вступить в бой!!!»
«Мы идем», – холодно цедит Стэнли, не двигаясь с места.
«Что передать Королю?» – вскидывается гонец.
«Так и передайте: мы идем» – Стэнли отворачивается к своим.
«Король напоминает о вашем сыне!!!»
«Я помню о своих сыновьях».
Лучники Йорков дают последние залпы и уступают место пехоте.
Она рвется вперед, авангарды сталкиваются, не разобрать, где кто.
Норфолк кричит, и пехота усиливает натиск.
Гонец Ланкастеров мчит по полю.
«Милорд, ваш пасынок ждет, что вы вступите в бой!!»
Гонец кричит, наклонясь в седле к Стэнли.
Лорд молчит.
Молчит и смотрит на поле, в котором в клубах тумана рубит друг друга пехота.
«Мы придем, когда будем готовы», – лорд Стэнли подзывает оруженосца.
Беседа закончена.
Пехота рубится.
Знамена с Розами хлещут на ветру рядом, Алая переплетается с Белой, будто обнимаются.
Генрих Ланкастер, он Тюдор, но это еще ничего не значит, в тылу, за линиями своих.
Грызет шелк оплетки латной перчатки, глаза бегают, пальцы дрожат.
Ричард Йорк на фланге.
Смотрит, не отрываясь смотрит туда, где в тумане колышатся флажки Стэнли, то ли тронулись, то ли все так же стоят на месте.
Герцог Норфолк убит!!
Рубится в первом ряду, окровавленный меч взлетает над головой латника Ланкастеров, шлема нет, на него смотрят испуганные глаза мальчишки.
Мокрая челка прилипла ко лбу, мальчишка кричит, и Норфолк задерживает удар.
Копье пробивает грудь, мальчишка наваливается всем весом, давит.
Хруст костей, хруст сломанного древка, герцог лежит, и по нему уже бежит вражеская пехота.
Авангард Йорков бежит.
Ланкастерцы давят, наседают, рубят наотмашь!
Король отчаянно машет сигнальщику, тот размахивает флагом над головой!
Сигнал!!!
Сигнал Нортумберленду идти в бой!!!
Идти на помощь разбитому авангарду!
Герцог Нортумберленд неподвижен в седле…
Двинулись!!!!
Значки Стэнли двинулись!!!
Темная плотная масса выходит на поле, будто вгрызаясь в его квадрат сбоку, разворачиваются линии конницы, лучники бегут, рассыпаясь перед пехотой!
Ричард встал в седле.
Уродливая кривая фигура в лучах садящегося солнца, безобразный силуэт в черной броне.
До боли в глазах всматривается, губы что-то шепчут.
Знамя!!!
Над войсками Стэнли взлетело знамя, развернулось, хлопнуло на ветру!!!
Роза!!
Король яростно кричит!!
Алая роза горит на знамени Стэнли, и его рыцари уже идут строем, нацелившись во фланг Йоркам.
Король спокоен.
Команда.
Рыцари выстроились за его спиной, мечи в руках, Белая роза и Вепрь реют над головой.
Галоп.
Бешеный галоп, стальной клин мчит вдоль поля, целясь острием на ставку Тюдора.
Летит в стороны разорванный строй копейщиков, валятся с убитых коней рыцари.
Мечи взлетают, кони бьют копытами в воздухе.
Знаменосец Ланкастеров убит, знамя валяется под копытами, Король рвется к Ланкастеру.
Генрих Тюдор дрожит.
Его трясет, и меч ходуном ходит в латной перчатке.
Схватка уже прямо перед ним, охрана убита, и вдруг он уже бьется с наседающими врагами.
Убит один, убит другой, Тюдор кричит, и брызги крови с его меча летят во все стороны!
Ричард рубит с седла, рвется к Генриху.
Конь хрипит, хлопья пены слетают с губ.
Осталось совсем чуть-чуть, пятеро и Тюдор!!!
Трубит рог!
Звук дрожит, заливает поле!
Грохот тысяч копыт, страшный удар, гром!
Конница Стэнли бьет в увязший клин Короля, валит рыцарей, вышибает их из седел с разгона!
Под Королем убита лошадь, он кубарем катится на землю, вскакивает, хватает чей-то топор вместо сломанного меча!
Кольцо сжимается.
Оруженосец кричит прямо в ухо, тычет в руку уздечку своей лошади.
Король отпихивает его, топор описывает дугу и обрушивается на чей то шлем.
«Смотри, как умирает Плантагенет!!!»
Голос разносится над полем, рвется к облакам, тонет в них.
Удары сыпятся со всех сторон, сбитая со шлема корона катится под куст.
Шлем расколот, Король падает на колено.
Последний удар разбивает голову, Ричард падает лицом на землю.
Сумерки.
Генрих Тюдор, теперь уже Генрих Седьмой, едет по полю.
Бархатный плащ наброшен на плечи, чуть сзади Стэнли в забрызганных кровью доспехах.
Оруженосец прыгает с седла, поднимает валяющуюся на земле корону, подает Генриху.
Чуть задержав в руках, он надевает ее на голову.
Молчит.
«Что он кричал?» – вопрос звучит вроде как вникуда.
«Смотрите, как умирает Плантагенет…» – оруженосец почти шепчет.
«Пусть скажут… – Генрих секунду молчит, – пусть скажут, что он кричал “полцарства за коня”…»
22 августа 1485 года в битве при Босворте погиб последний английский король, павший на поле боя.
Четыреста лет уж минуло с тех пор,
Былых королей прах развеян.
Но мир еще помнит, как празднуют Ночь
Святого Варфоломея…
Конец августа, дикая жара, скоро учебный год, хочется кого-то убить.
От скуки хочется, от злости, от невозможности терпеть врагов и друзей, невыносимых по одиночке, а уж собравшись вместе, так просто адских.
И это не считая семьи, которая удушала в дружеских объятиях, стоило чуть зазеваться.
В общем, Его Величество Карл Девятый Валуа, Божьей милостью король Франции, человек настолько мрачный, что сам себя в зеркале ненавидел, в этот август 1572 года был особенно раздражен.
Все началось с сестры.
Да-да, той самой толстухи Марго, которую поэты почему-то называли «нежной лилией Франции».
Король скривился, вспомнив жирные складки на боках «лилии», бесконечные юбки, фижмы, жабо и прочую ерунду, в которую Марго куталась, как лесник зимой.
Все братья Короля и он сам в юности спали с сестрой, что не было тайной ни для кого.
Но пару сотен лет правления Валуа подняли мораль до такого уровня, что двор радовался хотя бы тому, что они спали с сестрой, а не друг с другом.
Ибо могли.
В общем, когда сестрица перетаскала в любовники все дворянство, что ерзало по дворцовому паркету, и взялась за молодого герцога Гиза, типа еще более мрачного, чем сам Карл, Король понял – надо что-то решать!
Королева-мать, мама, назовем это так, нежно глядя своими всегда выкаченными из орбит глазами праведницы и скромно сложив на животе руки серийного убийцы, принялась объяснять:
«Нужно знатное ничтожество. Вот такое пустое место, чтобы родовитей не найти, а сам по себе – ноль из нолей».
Король первым делом подумал про младшего из братьев, Франциска, и вытаращился на Екатерину Медичи взглядом потрясенного сурка.
Королева тяжко вздохнула, устремила взгляд к потолку, где сотворенные итальянскими мастерами сатиры гнусно овладевали какими-то разбитными нимфами.
«Генрих, нам подойдет Генрих Наваррский», – с еще более тяжким вздохом пояснила Королева.
«Но он же гугенот!!!» – Король был так удивлен, что даже перестал листать фолиант «Триста способов расчленить зайца на охоте».
«Да хоть Губерман, нам-то что, – привяжем Наварру», – как последнему идиоту, объяснила Екатерина свою идею.
Идиот кивнул, и понеслась.
Для начала отловили Маргариту, что было непросто.
«Нежная лилия» строчила записки всем, кого знала, сама путаясь в нарастающем коме политических и любовных интриг.
Новость о выходе замуж потрясла ее до глубины души, и гордость французского двора принялась орать, как доярка средней руки.
Били.
Пороли как сидорову козу, лупили, войдя в раж по откормленной заднице, мечте Гиза, словно ему же передавая послание.
Лично Королева-мать держала мерзавку за волосы, и все три брата – Король, Генрих, герцог Анжуйский и Франциск Алансонский – охаживали сестрицу, принуждая ее послужить семье без истерик.
В общем, утряся таким образом все нюансы, торжественно объявили: «Свадьбе быть!!»
Дорогие товарищи гугеноты, жители столицы Франции с нетерпением ждут вашего приезда для оформления брака.
Вот тут-то бедняга Карл пожалел обо всем на свете.
Изо всех щелей, будто тараканы на пожаре, в Париж устремилось гугенотское дворянство.
Нищие, словно церковные мыши, чванливые, будто церковные иерархи, похотливые, словно деревенские клирики, борцы за Веру наводнили столицу и принялись гонять все, что носило юбки.
Во главе эротического крестового похода стоял сам король Наваррский Генрих, охотно трахающий все, кроме невесты.
Невеста писала бесконечные записки Гизу, обещая сделать то, чего никогда не делала раньше.
Плюнуть на семью, династию и все на свете.
Прибывший с Наваррским адмирал Колиньи, видевший корабли только на гербе, преследовал Короля с маниакальной страстью.
Государство не первый десяток лет раздиралось гражданской войной, казна была по уши в долгах, авторитет власти валялся где-то в районе щиколоток.
И у адмирала был чудный рецепт, как решить проблемы одним махом.
Начать войну с Испанией.
Даже Король, пусть и не хватал звезд с неба, понимал, что это таки решит все проблемы и очень быстро.
Перспектива появления желтых курток испанской пехоты на городских улицах моментально бы стала реальностью.
С другой стороны, очень хотелось отправить гугенотов и некоторых католиков в какой-нибудь поход, без обратного билета.
И зажить наконец по-человечески.
В общем, 18 августа свадьбу таки закатили.
Выглядело ярко.
Бесконечные колонны придворных, разодетых в пух и прах.
Бесконечные толпы гугенотов, возомнивших свадьбу капитуляцией Короны.
Мрачные шеренги сторонников Гизов, надевших черное, будто на похороны.
И добрые парижане, ласково улыбающиеся приезжим, и затачивающие на оселках ножи.
Первый скандал грянул буквально на пороге церкви.
«Я не выйду к нечестивцу!» – орала благим матом Маргарита, стоя посреди католического храма.
«Не войду в капище!» – упирался Генрих Наваррский, не смевший зайти в церковь на глазах единоверцев.
Королю было жарко, и он был в бешенстве.
Широкими шагами ворвавшись в церковь он элегантно намотал на кулак волосы дражайшей сестрицы и под аплодисменты публики, поприветствовавшей твердую руку, выволок ее на улицу.
С пинка опустив ее на колени, Король дал знак кардиналу начинать.
Всё прошло на «ура», заминка вышла лишь тогда, когда невеста должна была сказать «да».
Повисла неловкая пауза, Маргарита молчала, как упрямый баран.
Венценосный брат сделал шаг вперед и на глазах у публики отвесил сестре знатную затрещину, бросившую ее голову вперед.
Это сочли кивком согласия, и дело было сделано.
Следующие несколько дней были кошмарными.
Гугеноты решили, что Король капитулировал.
Католики решили, что Король предал.
Адмирал решил, что теперь главный он.
Наваррский официально завел себе любовницу, решив, что кривляться больше незачем.
«Это то решение вопроса, которое мне обещали??!!» – орал благим матом Карл, бегая вокруг застывшей черным изваянием Королевы-матери.
«Как от них избавиться??!! Когда они уберутся??!» – продолжал верещать Король, на глазах меняя цвет на пунцовый.
Королева переглянулась с королевским братом Генрихом Валуа.
«Мы решим этот вопрос буквально на днях», – мягко прошелестела она.
Изнуренный жизнью Карл схватил свою книгу про расчленение зайцев, давая понять, что беседа закончена.
А утром, 22-го, случилось жуткое.
Кто-то совершил чудовищное покушение на адмирала Колиньи, отстрелив ему палец, когда-тот мирно слонялся по парижской улице.
Быстро меняющий настроение Король был в диком бешенстве и крушил все вокруг.
Он только приехал от адмирала, которого проведал и наслушался там гугенотских упреков, дурацких клятв и пустых угроз.
«Найду покушавшихся на Колиньи – разорву!!!!» – орал король, в бешенстве тараща глаза.
«Смотри не разорвись», – холодно обронила Королева-мать, обменявшись взглядом с Герцогом Анжуйским.
«Кто, вы???!» – хрипло выдохнул внезапно покрывшийся испариной Король.
«Нет, Дева Мария!» – издевательски ответил ему младший брат, наслаждаясь видом попавшего в капкан Карла.
За спиной Королевы-матери и Генриха Валуа скромно возник герцог Гиз, как бы намекая, что все давно определились.
Король бессильно зарылся в кресло и закрыл глаза…
Колокол ударил в полночь.
Бил с церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, разрывая ночную тишину пронзительным набатом.
«Это что??» – Король впился глазами в мать.
«Это всё…» – ласково потрепала его по плечу Екатерина.
В коридорах дворца раздавался лязг оружия и грохот сапог.
Дверь в зал распахнулась с треском, будто от удара ноги, и, видимо, так оно и было.
На пороге возник Гиз, в доспехах и при оружии, за его спиной – два десятка головорезов с алебардами.
«Ваше Величество, достойнейшие граждане Парижа просят вас разрешить истребить еретиков!» – пафосно сообщил Гиз.
«Эти, что ли, достойнейшие граждане?» – мрачно кивнул Карл на группу немецких головорезов, угрюмо вцепившихся в алебарды.
«Они», – скупо подтвердил Гиз.
«Убейте их!!!!» – неожиданно заорал Король так, что его мать, брат и Гиз прижались друг к другу.
«Убейте их всех, чтобы ни один не пришел упрекнуть меня», – орал Король, и троица с облегчением выдохнула, сообразив, что речь не о них.
Волны вооруженных людей выплеснулись на улицы столицы.
В свете факелов добрые парижане вытаскивали ножи, вилы, топоры и древние мечи и спешили ночными улицами к домам соседей-гугенотов да и просто нелюбимых соседей, заботливо отмеченных белыми крестами.
К адмиралу заехал лично Гиз, и успел получить удовольствие, препираясь с Колиньи, прежде чем того как следует ткнули алебардой и выкинули из окна.
Город тонул в крови, плескался в ней, пьянел и хохотал в адском безумии.
Гугенотов убивали в домах, на улицах, в коридорах Лувра.
Дворян короля Наваррского, собравшихся вокруг него, перебили, а самого Генриха приволокли в зал, к Карлу.
Король был занят, азартно постреливая из аркебузы по мечущимся за окном фигуркам.
Никто бы не различил в них гугенота или католика, но Король уже вошел в раж и сдавать назад не собирался.
«Ну, как, начинаешь любить Святую Католическую церковь, скотина?» – поинтересовался Карл, уткнув аркебузу в грудь Генриха Наваррского.
«Безудержно», – злобно процедил Генрих, опасливо поглядывая в безумные глаза Короля.
Из коридора донесся отчаянный крик, женский визг и разочарованный рев.
Недобитый гугенот умудрился проскользнуть в спальню Маргариты, а оттуда просто так еще никто не уходил.
Взошедшее солнце осветило картину побоища.
Раздетые, растерзанные, окровавленные тела грудами.
Сожженные и разграбленные лавки.
Толпы парижских буржуа, воинственных и забрызганных кровью, на коленях в церквях.
Кортеж королевской семьи, последние Валуа, идущие улицами на молитву.
И Генрих Наваррский в центре процессии, бледный, сжигаемый сотнями ненавидящих взглядов, идущий на мессу.
Париж ее стоил.
Именно в это утро, идя вдоль разбросанных тел своих людей, он понял это окончательно.
Две династии, нынешняя и будущая, сквозь кровь шли на молитву.
Бок о бок.
Ненавидя друг друга.
Королева-мать переглядывается с Генрихом Анжуйским.
У них свои планы…
Сегодня дети опять не пришли.
Ни Людовик, ни толстяк Гастон.
Пожилая женщина отложила перо, чуть склонила, разминая, затекшую шею и посмотрела в окно.
Утопающий в зелени двор, брусчатка, бегущая до самой крепостной стены.
Служанка, подбирая длинную юбку, тащит на кухню здоровенную рыбу, конюх расчесывает гриву смирной лошадке, терпеливо склонившей вытянутую шею.
Рыбы, лошадь, на которой давно никто не ездит.
Смешно.
Юбки и крепости, вся ее жизнь.
Все умерли.
Отец, мать, сестра, братья, бывший муж, любовники.
Кого-то убили совсем молодым, кто-то просто рассыпался трухой, она пережила всех.
Пустой день.
Пустая жизнь.
Осколок времени, блестящий осколок больше не существующего времени.
Женщина протянула руку, аккуратно обмакнула перо в чернильницу и вывела на последнем исписанном листе крупными красивыми буквами:
«Мемуары Маргариты де Валуа, Божьей милостью королевы Франции и Наварры».
Еще раз посмотрела в окно, поймала глазами солнечный зайчик в изломе стекла.
Усмехнулась, скривив полные губы, сверкнула глазами и вывела подпись.
Королева Марго.
Вы знаете, что такое быть принцессой?
Принцессой Валуа.
Последней принцессой Валуа.
Маргарита была.
Бриллиант двора, так ее называли с детства, и она привыкла им быть, когда выросла.
Полная, такая, какими бывают в ее доме, греческий, латынь, стихи и эпиграммы в свой адрес, стихи и эпиграммы в ответ.
Безумное веселье и отчаянная мрачность всегда шли рука об руку в ее семье.
Ей хватало и того и другого.
Бешеный вихрь жизни и сердца любовников, забальзамированные и аккуратно уложенные в кармашки платья.
Другую бы назвали сумасшедшей, ее называли невероятной.
Французская принцесса, любовница братьев, любовница Гиза.
Словно простолюдинка, вышвырнутая замуж за бернского дикаря, гугенота, лишенного манер и манерности.
Свадьба на пороге собора Парижской Богоматери, гугенот не вошел внутрь, она не вышла дальше шага навстречу.
Вопрос священника: «Согласна?» – упрямое молчание в ответ.
Брат Карл, король Карл Девятый, шагнул вперед и толкнул, почти ударил.
Голова кивнула, повинуясь руке.
Екатерина Медичи, мать, довольно кивнула в ответ, ощупывая толпу своими маслянистыми навыкате глазами убийцы.
Свадьба.
Пьяные гости, пьяные хозяева.
Католики пьют с гугенотами, целуются и клянутся в любви.
Стайками мелькают девицы, фрейлины королевы-матери, обволакивая шлейфом духов и обещаниями глаз.
Они всегда выполняют свои обещания, таков приказ королевы.
Матери.
Братья.
Три ненавидящих друг друга брата.
Набычившийся Карл, король, со своим тупым взглядом.
Змеиная улыбка Генриха Анжуйского, тонкие черты лгут каждой линией.
Франсуа, Франциск Алансонский, никем не любимый, кроме нее.
Мрачный Гиз.
Руки на эфесе шпаги, шрам побелел, гнев прячется в глазах, нет улыбки и никогда не было на этом лице.
Муж.
Юный король Наваррский, Генрих, не пропусти ни одной.
Боец, бабник, гугенот, враг. Муж.
Пустая постель.
Не пришедший любовник, ушедший муж.
Ночь.
Жаркая летняя ночь.
Оперлась на руку капитана стражи, кольчуга под бархатом камзола.
Взгляд, боль.
Набат!
Ревут, колотятся, словно срываясь с подвесов, колокола Сен-Жермен-л’Осеруа.
Ржание коней, звон стали, выстрелы.
Грохот сапог по коридору, крики, нечеловеческие крики умирающих.
Убиваемых.
Рвануться вон из покоев, сомкнутые алебарды швейцарцев.
«Туда нельзя, Ваше Величество».
Хрип.
Потайная дверь не распахнута, опрокинута, окровавленный дворянин на кровати.
Толпа в покоях, красные от крови кинжалы.
Крик!
«Я Королева!!!»
Швейцарцы оттесняют толпу.
Король и муж.
Карл и Генрих.
Бледные оба как смерть, и Смерть стоит рядом с ними, с каждым из них.
Бывший гугенот теперь католик, не гость, но пленник, и вон свита его лежит, сваленная мертвыми телами во дворе.
Брат король.
Уже третий брат…
Генрих, Божьей милостью король Франции и Польши.
Загнал коней, спешил за короной.
Довольная мать, мать опасна всегда, но когда довольная – страшна.
Бегство мужа.
Ее отсылают к нему, как посылку, останавливая на полпути и обыскивая карету.
Убогий двор в Нераке.
Любовницы мужа, она принимает у них роды.
Любовники, ни она, ни муж уже не помнят их имен.
Война.
Война кругом.
Замок.
Крепость.
Побег.
Франциск, младший брат в Нидерландах.
Нидерланды в огне!!!
Гезы идут и сметают все на своем пути!
Алеет восток, горят города и корабли, колышутся желтые испанские знамена и маршируют пехотинцы герцога Альбы и короля Филиппа.
Смерть брата.
Семья умирает, умирает династия Валуа, и она тоже не способна иметь детей.
«Они все прокляты», – шепчет она брату королю, и Генрих кивает, затаив в глазах боль.
Бездетный Генрих.
Молчит мать, молчит, полная ненависти и горя.
Шансов больше нет.
Король Наваррский – наследник, он самый близкий, снова гугенот, вечный перевертыш.
Убит Гиз.
«Брат приказал». – Генрих Третий мягкий на вид, но внутри сталь.
Они Валуа, и Столетняя война выиграна, ушли, растворились в прошлом Плантагенеты, ни одного не осталось.
А они есть!
Еще есть!!!
Убит брат.
Муж король, непризнанный ни кем.
Она жена, непризнанная мужем.
Замок.
Крепость.
Заключение.
Побег.
Куда бежать-то уже, к кому?
Она согласна на развод.
Муж благодарен.
Генрих Четвертый, король Франции и Наварры, благодарен ей, как-тогда, 27 лет назад.
В ночь, после свадьбы, утром, когда она встала рядом с ним перед Карлом Девятым и тот опустил аркебузу.
Бывшая королева.
Последняя Валуа.
Где-то бесится при дворе, валяет дурака Шарль, бастард Карла.
Но настоящая только она.
Дети Генриха ее любят.
Мадам Марго.
Их мать вскоре скажет им, что их отец убит, Людовик станет королем, но не будет править.
Они приходят, но все реже и реже.
Ее время закончилось, она пережила всех.
Пожилая женщина откидывается в кресле и с усмешкой мечтательно смотрит на стоящую во дворе лошадь.
Уже не взлететь в седло.
Но она помнит.
Она все помнит.
Всех помнит.
Последняя принцесса Валуа.
Королева Марго.
Короткое, историческое, зарисовочное.
1576 год.
Франция.
Ад.
4-й год после Варфоломеевской ночи.
Виновный в резне Карл Девятый больше не король.
Умер.
Король умер!
Да здравствует король!
Король Генрих Третий, Валуа.
Идет война.
Католики и гугеноты режут друг друга.
Король – католик, но ему комфортней с гугенотами.
И им с ним комфортней.
Ситуация требует компромисса, и король делает уступки.
Гугеноты – королевство в королевстве.
Свобода вероисповедания и участие в местных парламентах.
Крепости и вооруженные силы.
Есть претенденты на трон.
От католиков.
Могучее семейство Гизов.
Они собирают вокруг себя недовольных, личные отряды, католических активистов, неравнодушных граждан, ветеранов Варфоломеевской резни.
И создают Католическую лигу для борьбы с гугенотами и всеми теми, кто их поддерживает.
Читай королем.
Генрих Валуа не был ни трусом, ни идиотом.
В момент пиковой напряженности он неожиданно объявил главой Католической лиги себя.
Перехватит, на короткое время, инициативу у Гизов.
Никого не обманув.
Но получив короткую передышку.
И война вспыхнула с новой силой.
До конца, не закончившись, пока не погибли все.
Сам король, братья Гизы, Генрих Наваррский.
Династия пала.
Пришло в голову, когда узнал, что категорически выступавший против блокады Президент возглавил ее официально.
Это все уже было.
Один в один.
Остальных персонажей расставить по прототипам нетрудно.
Конец известен.
Травинка была кислой.
«Странно, – с какой-то удивленной обидой подумал он, – почему кислой?
Романтичный образ, жуют их умирающие, с улыбкой щурясь на полуденное солнце, и с улыбкой же закрывая глаза, сладкие и романтичные травинки.
Ему хотелось выплюнуть эту клятую траву, проклясть всех и сдохнуть.
Из рассеченной губы капала кровь.
Так странно, у него дыра в груди, здоровенная, пробитая ударом кинжала дыра.
Он мертв уже несколько секунд, просто ему интересно, что дальше?
А Эпернон суетится, промокает губу своим надушенным платком, словно это самое важное на свете!
«Да убери ж ты эту чертову траву», – хочется заорать во всю мощь, но нет уже никакой мощи.
А может, Эпернон знает?
Знает, скотина наглая, и издевается?
А что, очень может быть…
Боже, как же поржали бы они с Эперноном над этой мыслью, если бы он мог дышать!!!
Точно издевается.
Вон какую мину скроил, убейте его, – он таким несчастным выглядеть не будет.
А ведь у него большой опыт в этом вопросе, рыдать над телами убитых друзей.
Королей.
Кузен Генрих Третий тоже так лежал, и Эпернон так же постанывал, будто это его ножом в живот треснули.
Интересно, кому это он записку передает?
Мальчишку отводит в сторону, озирается, что-то втолковывает, оглядываясь.
Вру.
Не интересно.
Травинка, вот это интересно.
Вознесется ли она с его бессмертной душой в рай или останется валяться на булыжниках парижской мостовой вместе с бренным телом?
Рай…
Интересно, к гугенотам или католикам?
Неужели снова выбирать?
Заржал бы, захохотал бы, тряся бородой, просто нет сил.
Что-то мокрое на лице.
Слезы??
Господи, они приволокли священника, и он рыдает над ним!!
Боже, какая-тоска!!!!
Обнимает!!!
Ну, это же пошло!!
А-а-а-а…
Ощупывает грудь…
Проверяет сердцебиение…
Добрые отцы-иезуиты))
Никогда не полагайся на волю случая, но доверяй рукам, стали и Святой Католической церкви…
Щупай, отец, щупай, понимаю, все на работе…
Улыбнулся бы, да клятая травинка неподъемным бревном лежит на губах.
Грохот колес.
Интересно.
Господи, а ведь это, наверно, грех, если жизнь уже покинула, а интерес еще нет.
Королева.
Трогательно-то как.
Бежит, поднимая руками пышные юбки.
Пышная фигура, пышная грудь, все у нее пышное, и глаза Медичи навыкате, с аптекарскими змеями где-то глубоко внутри.
Когда ж переодеться-то успела?
Не час ведь и не два, а была в постели, крепко спала, когда он уезжал.
Ах, да…
Знаменитые записки Эпернона, помню, понимаю…
Снова хочется ржать…
Гвардейцы.
Грохот и лязг.
Хе.
Бронзовые болваны.
Надо было слушать кузена Валуа, он резко поумнел в последние часы жизни.
Что ни слово – в десятку.
Ладно, будем честными, особенно перед встречей
Всегда был таким.
Просто…. так вышло.
Короли ведут себя, как шуты, а шуты корчат из себя королей…
Гвардия.
Бесшумных надо было держать, бесшумных и бессловесных.
А не эту шеренгу затянутого в бархат металла, с напомаженными усами и бородками, а-ля теперь уже два мертвых короля Генриха.
Расслабьтесь, никто ему уже ничем угрожать не сможет.
Полчаса уж как в полной безопасности.
Сомкнули строй вокруг королевы?!
Х-а-а-а…
И ей теперь никто угрожать не сможет.
Никто и ничто.
Тоже полчаса как.
Улыбается королева, бросает взгляды из-под ресниц.
И ведь тоже поржали бы, господи, ну, почему же все так смешно вокруг?!
Как предстать, если морда от уха до уха мысленно, и смешно все, от скорбных рож до кинжала в груди.
Кстати, где кинжал-то?
Зияющая пустота.
Понимаю, потерялся.
Бывает.
Наверно, фамильный чей-то.
Еще послужит семье.
Вдруг захотелось увидеть Маргариту.
Остро так, невероятно захотелось.
За каким чертом, а?
Да они бы ровно через 20 минут орали друг на друга, и слуги бы прятали в рукавах столовые ножи, ни к чему им острое под рукой.
Да плевать!
Нет у него уже двадцати минут, и секунды нет, ничего нет, вообще.
Просто увидеть, взять жеманно под локоток, и чтоб оба прыснули от смеха, одновременно, как-тогда, 38 лет назад.
Так странно, почему именно ее?
Они последние, никого больше нет из тех, кто был с ними на их прокля!той свадьбе.
Никого, но дело не в этом, дьявол с ними.
Просто так вышло, Марго.
38 лет.
Не успели поговорить.
Может еще потом, а?
Топот.
Ну наконец-то.
А я-то думаю, че ж Душа не покидает тело, а?
Камергер бубнит.
Давай, давай быстрее, 14 мая 1610 года, Генрих Бурбон, Божьей милостью король Франции и Наварры…
Ну?!
Король умер!!
Да здравствует король!!!
Сухой треск сломанного жезла.
Травинка исчезла, наверно, сдуло ветром.
Ну, удачи, сынок!)
Закройте мне глаза….
День одураченных.
Ноябрь.
Унылый французский ноябрь 1630 года.
Нет ничего похожего на морозы, но уже закончились беготня наперегонки в парках, флирт в беседках, жеманные взгляды и скучные театральные постановки.
Во дворцы!
К каминам, теплу горящих свечей, шороху платьев, интригам, заговорам и сплетням.
Появилось, появилось наконец ощущение конца!
Конца ненавистного кардинала, этого паука, окутавшего страну своими сетями шпионов, дерзнувшего замахнуться на высшую знать и полностью подчинившего короля своему влиянию.
Король слаб, кто рядом, тот и вертит, но как, как оказаться рядом, когда и слуга, и любовница – люди Ришелье и каждый шаг известен.
Думали, страдали, ждали момент, и он наступил.
Приехавший в ведомую Ришелье армию король заболел.
Двор ахнул.
Любая болезнь в то время это такая лотерея.
50 на 50, или да, или нет.
Королева-мать, королева, брат короля, Гастон Орлеанский, фаворит Марийяк и его брат, маршал Марийяк.
Достойнейшие люди, Патриоты с большой буквы, по чистой случайности озвучивающие интересы Испании, страны-врага, что в общем-то измена, но только ради блага.
Король не вставал с постели несколько дней.
Все эти дни Мария Медичи и Анна Австрийская окружали его невиданной ни в детстве, ни в браке любовью и таким нежным вниманием, что Людовик Тринадцатый поплыл.
Покаялся в скотском отношении (чего ведь не скажешь одной ногой в гробу), признался в любви и, едва очухавшись, сразу пообещал.
Для вас, мама и супруга, все что угодно.
«Всего лишь одно, – скромно хлопнули ресничками две королевы, – убрать Ришелье».
«А остальное мы уж как-то сами», – вероятно пронеслось в головах.
Людовик пообещал, и весть эта моментально разнеслась в кругах заинтересованных лиц.
То, что королева-мать отказала кардиналу в аудиенции, это было само собой.
С удовольствием.
Но последний паж, последний поваренок с кухни считал своим долгом продемонстрировать свое презрение кардиналу.
Дамы демонстративно хихикали ему в след, кавалеры топорщили усы и клали руки на эфес шпаги.
Кардинал начал собираться в деревню, абсолютно не демонстрируя никакого испуга.
Это бесило.
Его начали буквально задирать, Марийяк вел себя откровенно хамски, пытаясь унизить прилюдно.
Ришелье опускал голову еще ниже, давая понять, что растоптан и смирился.
А потом король позвал его к себе, и все ждали, что сейчас прозвучит приговор.
Кардинал вышел вскоре, бледный как полотно, подавленный.
И ушел к себе, безвольной долговязой фигурой в красной сутане.
Двор ликовал!
И только королеву-мать терзали смутные сомнения.
Сомнения, которые позволили ей ускользнуть из покоев минутами раньше, чем кардинальские гвардейцы вышибли ее двери посреди ночи.
Братца Гастона шестое чувство тоже не подвело.
Плюнув на потухшие перспективы, несостоявшийся регент огородами удрал прочь и перевел дух, лишь оказавшись под крылом герцога Лотарингского.
Марийяк был туп, поэтому, даже будучи протащен по безлюдным дворцовым коридорам, не мог понять, что это конец.
Впрочем, у него было время подумать об этом в заключении, из которого он уже так никогда и не вышел.
Маршалу Марийяку пришлось расстаться с головой, во-первых, потому что Ришелье не любил, когда шутят люди военные, а во-вторых, маршалу она была явно ни к чему.
Мария Медичи совершенно случайно нашла приют у короля Испании.
Король Людовик очухался и следующие тринадцать лет делал то, что у него получалось лучше всего.
Не мешал кардиналу сделать его Великим.
Когда все очнулись и поспешили раскаяться, эта история получила название Дня одураченных.
Французы – народ веселый, смеются зло, особенно если сами были чуть не в стороне, а ближе.
В этот день, 25 марта 1767 года, родился герой своего времени.
Драматичный, ибо герои не бывают ванильными, хороший или плохой – это вообще не про них).
Будущий лучший кавалерийский начальник истории.
Исполин.
Франт, попугай двухметрового роста.
Человек, абсолютно не знавший страха.
Великий герцог Клеве и Берга, понятия не имевший, где Клеве, а где Берг.
Король Неаполитанский.
Маршал Франции Иоахим Мюрат.
Пламенный республиканец.
Революция словно была создана для него и для таких, как он.
Отряхнуть вековую плесень, разорвать этот прогнивший купол, внутри которого едва тлела жизнь.
Вырваться в Мир, крушить его купола, жадно тянуться к нему руками, сжимая в ладонях.
Человек, благодаря которому рухнул роялистский мятеж в Париже.
Человек, утопивший в крови восстание в Мадриде.
Человек, лично водивший в атаку лучшую кавалерию в истории, под пирамидами, Абукиром, Аустерлицем, Эйлау, Бородино и Лейпцигом.
Человек, устроивший на глазах Наполена гнусную грызню из-за табакерки в захваченном дворце австрийских императоров.
Мюрату нравилась табакерка.
Оставшийся слуга Габсбургов табакерку не отдавал.
Мюрат угрожал.
Слуга ныл.
Наполеон закатывал глаза.
Человек, только что сокрушивший мировую империю, вцепился в блестящую дрянь и был не в силах с ней расстаться.
Близкий.
Свой.
Один из первых, повернувшихся спиной.
Никто, никогда в жизни не сомневался в победе, глядя на стальную волну, несущуюся вслед за человеком с султаном перьев и расшитом золотом плаще.
Никто никогда в жизни не спрашивал у него совета.
Что мог посоветовать человек, готовый расшвырять сто тысяч в погоне за табакеркой?
Они так радостно обнимались с молодым, еще совсем худым Бонапартом там, под пирамидами.
Мокрые от пота, взмыленные кони, сапоги в песке.
И ни глотка воды.
В последний раз они прощались после Лейпцига.
Раздраженные.
Усталые.
Посреди разбитых, но не бегущих войск.
Домой еще придется пробиваться.
Хмурые взгляды.
Скупые слова.
В последний раз обернуться, разъезжаясь, встретиться глазами…
Все еще продолжалось.
Но уже все кончилось.
Прощались, и каждый знал, что это навсегда.
До конца, который каждый встретит сам.
Не сдаваясь.
Французы выбили его в камне статуй и Триумфальной арки.
Армяне, вездесущие армяне тонко улыбаются и говорят: он наш! Вот даже коньяк есть!
Но мы-то знаем….
Загляни он хоть на день-два в Украину…
Посиди по-человечески с людьми…
Смажене порося, горилка.
Яркий жупан.
«Який ти в чорта лицар, якщо… їжака не вб’єш»
Та вiн би вбив!
Справжний козак)
Но вышло, как вышло…
21 марта 1769 года родился Федор Петрович Уваров, генерал от кавалерии, участник наполеоновских войн.
Именно он, имея под командованием 2500 кавалеристов, совместно с атаманом Платовым и его 5 тысячами казаков совершил знаменитый рейд во фланг наполеоновских войск при Бородине.
История, многократно торжественно воспетая советской историографией.
Все авторы в один голос упоминали этот героический бросок, уклончиво умалчивали о том, что было дальше и чем он, собственно, закончился, и уж совсем молчали о последствиях.
Ибо после такого триумфального анонса было как-то неловко вспоминать, что кавалерия Уварова и Платова вылетела на моментально построившуюся в каре пехоту Евгения Богарне.
Пасынка Наполеона.
После чего по ней ударила кавалерия Орнано, троюродного брата императора.
И обратила в бегство.
Ничуть не умаляя мужество Уварова, Платова и их людей, сумевших, все-таки на какое-то время отвлечь императора и задержать наступление, хочу вспомнить одну элегантную деталь.
Пославший генерала и атамана с легкой кавалерией в рейд Кутузов результатами рейда был недоволен.
Настолько, что даже с трудом вспомнил, что это именно он отдал приказ атаковать.
Трудно сказать, что должны были сделать казаки с регулярными частями ветеранов.
Но ни одно геройство не остается незамеченным.
Заметили.
И генерал Уваров, вместе с атаманом Платовым стали единственными русскими генералами – участниками Бородинского сражения, за него не награжденными.
Что не помешало им дойти до Парижа, гоня перед собой
Повелителя мира.
Не за ордена!
Англия не просто так надеется, что каждый выполнит свой долг.
Она это знает.
И три фигуры, олицетворяющие выполнение этого долга, ее символы.
Нельсон, Веллингтон, Черчилль.
1 мая 1769 года, в будущий День международной солидарности трудящихся, которых он искренне и от всей души презирал, родился Артур Уэлсли, будущий первый герцог Веллингтон.
Фельдмаршал, орденоносец, кавалер и лауреат.
Человек, поставивший последнюю точку в наполеоновской эпопее.
Веллингтон родился в Ирландии.
Всю жизнь, желая его задеть, ему задавали идиотский вопрос: не ирландец ли он?
«А родись я на конюшне, я был бы жеребцом?» – логично парировал герцог.
Забегая вперед, именно ирландский 88-й пехотный полк Коннахстких рейнджеров Веллингтон лично водил в бой при Талавере, и они же были одной из последних его ставок при Ватерлоо.
Служба началась в Нидерландах.
Прикупивший чин подполковника, Веллингтон хлебнул лиха, когда армия Французской Республики крепко наподдала англичанам, едва сумевшим унести ноги.
Потом была Индия.
И вот там Веллингтон впервые показал себя орлом.
Индия восстала, войска Типу Султана были многочисленны и злы, англичан было немного, и метрополия была далеко.
Веллингтон, командовавший войсками, воевал резко и дерзко, не боясь потерь и не играя в маневры.
Я бы даже сказал, по-суворовски.
Атака, штурм, штыки.
Шотландцы, составлявшие гордость его армии, шотландцы, надежные, как скала, шотландцы, извечно проклинающие свое рабство в английской неволе, несли на своих штыках и палашах рабство индусам.
Ревели волынки, подгоняя штурмовые колонны, и Веллингтон ждал, когда горцы взойдут на стены, чтобы отдать приказ войскам поддержать.
Вернувшись домой очень богатым человеком, Веллингтон осчастливил своим присутствием датчан.
Копенгаген капитулировал раньше, чем англичане смогли внятно придумать повод для войны.
Поездка была приятной, и в честь этого успеха герцог назвал Копенгагеном жеребца, с которым прошел позднее Испанию и Ватерлоо.
1808 год, и Веллингтон направляется во главе армии в Португалию, куда устремился генерал Жюно с французскими войсками.
Французов разбили при Вимейро, Жюно так никогда и не стал маршалом и вообще закончил плохо, а вот Веллингтону крупно повезло.
В Синтре была подписана капитуляция, по которой французы ушли.
Английское общество возмутилось, и Веллингтона отозвали в Лондон для разбирательства.
Это его и спасло, потому что впавший в бешенство Наполеон лично явился в Испанию с армией, расшвырял все, что встретил на своем пути, и разбил англичан при Ла-Корунье, откуда они еле удрали на свои корабли, унося с собой тело генерала Мура, командующего британскими войсками.
Избежав этих драматических событий, Веллингтон вернулся и пять лет играл в кровавые кошки-мышки с французскими Маршалами.
Было все.
Поражения и победы, наступления и бегства.
Из этой войны он вышел победителем, приобретя огромный авторитет и оставив за собой освобожденные от французов Португалию и Испанию.
Шел 1814 год, союзники шли во Францию, и Веллингтон шел туда же.
Между ним и Францией стоял маршал Сульт, отступавший с боем за каждый куст.
Пройти можно было только через его труп, и оба командующих были готовы рискнуть.
Наполеон уже отрекся, в Париж уже завезли Бурбонов, когда войска Веллингтона пошли на штурм Тулузы.
Потеряв 4500 человек, Веллингтон был отброшен, но готов пробовать еще.
Сульт отбился и тоже был непрочь повторить.
Прибывшие эмиссары союзников кое-как растащили увлекшихся соперников, и все закончилось.
На целый год, когда июньской ночью 1815 года на балу у герцогини Ричмондской в Брюсселе перед Веллингтоном возник мокрый до нитки и грязный, как свинья, немец.
Мюфлинг.
С потрясающей новостью о том, что французская армия внезапно перешла границу и прет на Брюссель, а английская и прусские армии разъединены.
Надеяться было не на кого, поэтому англичане не дали разбить себя при Катр-Бра и ушли к Ватерлоо, надеясь, что разбитые при Линьи пруссаки придут туда же.
И больше никаких надежд.
18 июня 1815 года Веллингтон сидел на коне под знаменитым вязом или дубом, уж не помню, и молился.
Сначала молился о том, чтобы устоять.
Потом о том, что бы Господь послал ему ночь или пруссаков.
Господь послал пруссаков.
К вечеру англичане были крепко побиты и потеряли позиции в центре.
Пруссаки перли из леса сплошной лавой, и армия Французской империи пошла в последнее, отчаянное наступление.
Части Молодой гвардии выбили немцев из Плансенуа, части Старой гвардии, преступно оставляя по ходу атаки батальоны в резерве, поднялись на холм и прорвали первую линию англичан.
Вот тут-то Веллингтон стал тем, кем его рисуют уже две сотни лет.
Привставшим на стременах злополучного Копенгагена и поднявшим в руке треуголку.
Это был сигнал атаковать всем, что осталось, и этого оказалось слишком много для французов.
Битва при Ватерлоо была выиграна, наполеоновские войны закончились.
Много позже, спустя лет двадцать, Веллингтон был приглашен на сценическое представление, посвященное битве.
Невозмутимо отсидев в первом ряду, он в конце был спрошен – мол, было ли похоже?
«Да если б было похоже, я бы сбежал в первую минуту», – с изумлением ответил Железный герцог.
Но тогда не сбежал.
Англия верит в тех, кто должен исполнить свой долг!
Войска Массена бежали.
Холодная январская ночь 1797-го, топот тысяч ног, лязг амуниции и фляжек в ранцах.
В каждом ранце – маршальский жезл, но сейчас, будто пушечное ядро забросили на спину, лямки режут плечи, ноги спотыкаются в темноте по крутому каменистому склону.
Войска Массена бежали в бледном свете луны, и пар вырывался горячим дыханием и рассеивался в ночи.
Австрия не могла отдать Мантую.
Никак не могла.
Потеря Мантуи, потеря всей Северной Италии, потеря всей Италии вообще, империя не могла, не хотела позволить себе этого!
Французы в Германии отброшены за Рейн, и всё, всё что Австрия смогла собрать движется на помощь осажденной крепости.
Вурмзер заперся внутри, у него 20 тысяч, после Арколе это все, что есть австрийского в Италии.
На помощь!!
Идут все, все народы, которые только населяют гигантскую империю, рвутся на помощь к своим.
Австрийцы, чехи, венгры, императрица лично вышивала знамена частей, шестью колоннами струящихся на помощь крепости.
Шесть колонн.
Бонапарт бросил Мантую и устремился навстречу.
Ожеро сдержит австрийцев, прикроет их сзади от Провера, пока они бегут.
Бегут навстречу новой, последней армии Австрии, войскам Альвинци.
Они были молоды и злы.
Злы той веселой бесшабашной злостью, которая сносит все преграды, стоит поймать кураж.
Они его давно поймали!
Они – Итальянская армия, на них не возлагали надежд, их бросили голодных и раздетых отвлекать врага, пока полнокровные дивизии на Рейне понесут победоносные знамена Французской Республики!!
Этот маленький генерал, – тощий, кожа и кости, воскового цвета, – вселил в них этот бешеный дух непобедимости, и они бегут, бегут навстречу Альвинци.
Потому что Он приказал им бежать.
Риволийское плато.
Австрийцы ломятся через горы, одна колонна берегом Адидже, четыре продираются ущельями, шестая, эмигранта Лузиньяна, обойдет Риволи с юга и выйдет в тыл.
Ветер воет, злобное эхо скачет по скалам, зубы стучат от холода.
Австрийцы уже почти пришли, утром они хлынут в долину и сметут на своем пути все, а сейчас тысячи, десятки тысяч бивачных костров.
Ночлег.
Войска Жубера ближе.
Войска Жубера бегут еще быстрее, чем войска Массена.
Бонапарт приказал идти на Риволи, бежать со всех ног, взойти на плато и держаться до последнего!
Умереть там, но ждать остальных!!
Нет, Жубер там не умрет.
Он умрет двумя годами позже, при Нови, когда конь вынесет его навстречу суворовским гренадерам и первая же пуля вышибет его из седла.
Но это позже, а сейчас он встал в стременах, вглядывается в ночную мглу, пытаясь разглядеть хвост колонны своей пехоты.
Быстрей!!!
Топот башмаков, лязг пустых фляжек в ранцах, нажрались, черти, оттого так весело сверкают глаза и скалятся зубы.
Быстрей!!!
2 часа ночи.
Жубер на плато!
Бонапарт прискакал в сопровождении десятка кавалеристов, взмыленные кони тяжело дышат, всхрапывают.
Командующий поднимается на высоты, на одну, на другую.
Худой, ловкий, словно кошка, карабкается по скалам, придерживая рукой бьющую по бедру саблю.
Горы в огне!
Пять лагерей, 30 тысяч австрийцев: от Адидже, блестящей льдом с одной стороны, – до озера Гарда с другой.
«У нас будет двадцать тысяч к рассвету!» – бросает Бонапарт Жуберу,
Но это к рассвету!
4 утра.
Пехота Жубера врывается в часовню, нависающую над Адидже.
Австрийцам придется лезть вверх по мерзлому склону под огнем французских стрелков.
Рассвет!
Первые лучи солнца выныривают из-за заснеженных шапок гор, скачут по золотым эполетам Массена, горят на золотом шитье знамен полубригад.
Это потом они станут полками, а сейчас это полубригады Республики, они несут эти знамена со времен Революции, и на каждом написано, кто они!!
Утро.
Австрийцы прут вперед, врученные императрицей знамена плывут над колоннами, касаются кистями высоких шапок гренадеров и рвутся, рвутся вперед!
Французы окружены, Лузиньян вышел им в тыл.
«Они в наших руках!!» – кричит Бонапарт Массена, он то и дело оказывается в гуще вражеских солдат, и французы наваливаются, словно собаки на медведя, вырывая своего главнокомандующего, под ним убито несколько лошадей, и адъютанты, один за другим, слетают с седел, отдавая ему своих!
Австрийская пехота, колонна за колонной, поднимается на плато!
Французская артиллерия лупит в упор, склоны усеяны телами, но австрийцы прут вперед, они должны пройти, их ждет Мантуя!!!
Они на плато!!
Сотни убитых лежат в снегу, ущелье давно стало красно-белым, но австрийская пехота вскарабкалась вверх и взошла на плато!
Артиллерия лупит картечью, каждый залп взламывает желто-белые шеренги, но барабанная дробь гонит, гонит вперед!
Ряды смыкаются шаг за шагом, гренадеры переступают через убитых, уже можно разглядеть яростно оскалившиеся лица, и солнце горит на остриях штыков.
Вперед!!!!
Грохот, грохот австрийских барабанов накрывает плато!!
В узком проходе ущелья показалась кавалерия и батареи колонны Кваждановича!
Пора!!
Сейчас они навалятся, им нужна всего сотня метров, и закрепятся на плато!!
И тогда французам конец, не уйдет никто, они окружены и все останутся тут, а колонны рванут к Мантуе, сметая Ожеро и возвращая Италию Империи!
Пора.
Тонко, пронзительно и надрывно кричит труба, Лассаль вздергивает коня на дыбы и выхватывает саблю!
Он молод, он до смешного молод, ему 22!
Будущая гордость французской легкой кавалерии, потом он скажет, что гусар, которого не убили в 30 лет, дрянь, а не гусар!
Его убьют в 34, те же австрийцы убьют, разбитые при Ваграме, выстрелом наугад перед тем, как бросить оружие.
Но до этого еще надо дожить, а чтобы дожить, надо сбросить их с плато!
Лассаль хрипло хохочет, конь с места бросается вперед, за ним волной всадники.
«Адская бригада» Ласссаля, 7-й гусарский бис, и 22 конно-егерский, за ними карабинеры, со своими огромными палашами.
7-й гусарский, особенный.
Единственные в мире, они умудрились захватить флот, голландский флот, вмерзший в лед залива.
Кавалерия мчит в атаку.
«Французская кавалерия, – лучшая в мире, я в этом кое что понимаю», – скажет Веллингтон лет через десять после Ватерлоо.
Массена бросается вслед за Лассалем.
Французская пехота рвется вперед, поддерживая удар кавалерии, за Массена напирают остатки людей Жубера, давят из последних сил!
Австрийцы сломались.
Австрийская пехота катится назад, натыкается на свою выходящую из ущелья конницу и артиллерию.
Гигантский затор, люди, орудия, лошади, фургоны, французская артиллерия бьет беглым огнем по застрявшей в ущелье Австрии.
Чудовищный грохот взрыва, граната попала в австрийский зарядный ящик, снаряды рвутся один за другим, это последняя капля.
Австрийцы бегут сломя голову, кавалерия рубит их, не давая оторваться.
На плато всходит последняя австрийская колонна, Лузиньяна, не знающего, что для Австрии в этот день уже все кончено.
Массена недобро улыбается, машет шарфом, и бело-синие шеренги разворачиваются навстречу австрийцам.
12 тысяч солдат императрицы.
4 тысячи убитых, 8 тысяч пленных, два знамени.
Французы потеряли три тысячи.
Мокрый от чужой крови Бонапарт обнимает мокрого от чужой крови Массена.
Позднее придворные поэты расскажут, как герцог Риволи, маршал Массена почтительно приветствовал Его Императорское Величество Наполеона.
Но их там не было.
Когда обнимались генерал Бонапарт и генерал Массена.
Мокрые от чужой крови.
Радостно смеялись еще живые Жубер и Лассаль.
Настало время идти на помощь Ожеро и ставить точку…
1801 год. 2 апреля.
Британия, ведущая войну с Францией, топит и захватывает суда любых государств, торгующих с французами.
Англия сама себе Закон, а флот Его Величества – Закон для всех остальных.
Пруссия, Дания, Швеция и Россия от подобных новаций не в восторге.
И создают нечто вроде союза, декларирующего вооруженный нейтралитет.
Мол, мы мирные люди, но наш бронепоезд и т. д.
Никого не трогаем, но и себя тронуть не дадим.
Англия подобного не терпит.
Вопрос даже не в торговле, вопрос в отношении.
Для битья выбирают Данию, и пока русский флот еще не вышел в море, английская эскадра под командованием адмирала Паркера устремляется к Копенгагену.
Вторым номером у него – вице-адмирал Горацио Нельсон.
Имея троекратное превосходство, любители законности и демократии под британскими флагами атакуют датский флот, стоящий у побережья под прикрытием береговых батарей.
А датчане не бегут, но дерутся.
Настолько яростно, что Паркер приказывает сигналить Нельсону – выходим из боя.
И в этот момент одноглазый Нельсон, приложив подзорную трубу к невидящему глазу, произносит свою знаменитую фразу: «Приказа не вижу, продолжать огонь».
Датчане сдались, их флот был частично затоплен, частично уведен в Англию.
Ради мира во всем мире.
В честь этой героической победы сильного над бессильным и ради увековечения подвига Нельсона украинское правосудие гордо несет свой знаменитый девиз:
«Здесь вижу, тут не вижу!»
Чем дальше отодвигалась битва при Эйлау, проведенная в ничью, тем больше Беннигсен уверялся в том, что он победил.
С каждым днем реальные события стирались в памяти, так устроен человек, он гонит от себя плохое.
Не помнилось уже ни то, что русские стояли, а французы атаковали.
Ни то, что корпус маршала Ожеро закружило в метели и бросило на жерла орудий.
Ни массовое бегство русской пехоты с фланга не помнилось, ни атака на французский центр, беззащитный и беспомощный, вдребезги разнесенная грандиозным кавалерийским рывком Мюрата.
Не помнилось отступление с поля боя, чудовищные потери, невозможность победить при перевесе в силах.
Беннигсен вышвырнул это из памяти и с каждым днем все больше утверждался в мысли, что нужно просто встретить французскую армию и поставить точку.
Император Александр тоже был в этом уверен.
Все в Петербурге были уверены и орлами поглядывали друг на друга.
Как на любой войне, в любое время, донесения военачальников сильно отличались от реальности.
А после Аустерлицкого разгрома, когда так нужно было найти хоть что-то, чтобы воспрянуть духом, принимать Эйлау за что-то, отличное от успеха, было просто нельзя.
Все, абсолютно все – от членов царской семьи, бесконечных княжен и их окружения до юных болванов, которыми полны все уважающие себя дворы, – твердо знали.
Настанет наконец тот день, когда Беннигсен таки поймает французов.
И этот день действительно настал 14 июня 1807 года возле местечка Фридланд, в 40 километрах от Кенигсберга.
Беннигсену всю жизнь сказочно везло.
Проблем с этим у него было всего две.
Он был слишком нерешителен, чтобы сразу хватать это везение за шиворот.
И слишком самонадеян, чтобы понимать, что закончившееся везение – это всегда большие проблемы…
Повезло и в этот раз.
Французская армия, как обычно, раскидывала пальцы корпусов в разные стороны, пытаясь нащупать противника и ухватить, пока остальные придут на помощь.
Это было очень рискованно и дерзко, но тем и брали.
Беннигсен обнаружил Ланна или Ланн Беннигсена, уже не вспомню.
Но корпус Ланна, 15 тысяч человек, оказался у реки Алле, с противоположного берега которой в спешном порядке переправлялись русские войска.
Была глубокая ночь, и Ланн был уверен, что как-нибудь дотянет до прихода своих.
Гонцы взлетели в седла и понеслись в темноту, разыскивать аванпосты, императора, штаб.
Русские спешно переправлялись…
Наступило утро.
Солнечное летнее утро, никаких зимних кошмаров, снегов и метели.
15 тысяч Ланна все так же стояли и ждали атаки 45-ти тысяч русских, которых Беннигсен удосужился переправить через реку.
Еще 20 тысяч русских продолжали переправляться на глазах у обеих армий.
Ланн приготовился встретиться с Господом, в которого не верил, но вместо этого повстречал Наполеона, в котором не сомневался.
Император примчался к полудню, лишь с эскортом, уже не рассчитывая застать маршала в живых.
К своему изумлению он застал выстроенные с обеих сторон войска и вялую артиллерийскую дуэль, развивать которую русские не спешили, а французы не настаивали.
Наполеон был в восторге.
Вместо того чтобы обрушиться всеми силами, смять, раздавить, растоптать корпус Ланна, Беннигсен внезапно оробел.
Не испугался, но вдруг напрочь утратил решимость и застыл как вкопанный.
Гонцы снова взлетели в седла.
Французская армия бежала.
Бежала Старая гвардия, бежали пехотинцы, гнали лошадей кавалеристы и выжимала все, что можно, конная артиллерия.
Приказы сыпались один за другим на спешащие к полю боя войска, уточняя расположение каждой дивизии и вводя поправки по ходу марша.
Русские безмолвно стояли на своих позициях, постреливали 120 орудий.
Среди офицеров зарождалось легкое недоумение, но все ждали генерального сражения завтра.
Переночуют и приступят утречком.
Чем 15 июня хуже 14-го?
Но у Наполеона на 15-е были какие-то другие планы.
К четырем часам гвардия и части корпусов, успевшие вовремя, прибыли к Фридланду и начали разворачиваться в боевые порядки.
В 17.30 французская батарея открыла беглый огонь.
Это был сигнал Нею.
Вперед!
Здесь и сейчас.
Атака была общей, агрессивной, никакой вялости и медлительности.
Обрушиться и бить.
Русская пехота начала отступать к реке, надо было чем-то отвечать.
«Кавалерией», – решил Беннигсен и бросил на жмущих русских к реке французов казаков и регулярную кавалерию.
Французы отреагировали моментально, крепко побитые русские кавалеристы бросились прочь.
Французы перли вперед с тем азартом, который вел их бригады еще в годы Революции.
Поймали кураж, давили, теснили.
Русская пехота отступала обескураженная, и Беннигсен бросил в бой новую порцию кавалерии.
По наступавшим французским войскам била артиллерия русских с другого берега Алле, они потеряли темп, дрогнули.
Момент мог стать переломным, перехваченная инициатива – это всегда чревато.
И Наполеон это тоже увидел.
Увидел, и резервный корпус Виктора пошел в атаку.
Передовую дивизию вел генерал Дюпон, гордость французской армии.
Виктор и Дюпон шли на помощь войскам маршала Нея, отбрасывая все на своем пути.
Если бы историю можно было ставить на паузу, как кадр в кино.
Если бы герои могли знать, как сложится их судьба.
Генерал Виктор через несколько часов получит свой маршальский жезл прямо на поле боя.
Его корпус спас маршала Нея.
Пройдет 8 лет, и маршал Виктор, герцог Беллюнский, проголосует за смертную казнь маршала Нея.
И Ней будет расстрелян.
Генералу Дюпону будет обещан маршальский жезл за следующую битву, в которой прогремит его имя.
Пройдет год, и войска генерала Дюпона капитулируют в Байлене, в Испании.
Ничья карьера в наполеоновской армии не закончилась таким чудовищным крахом.
Но история не знает пауз.
Поэтому войска Виктора перли вперед, на левом, багратионовском фланге русской армии началась паника.
И тут французские артиллеристы доказали, что пехота, може, ти царица полей, но артиллерия – бог войны.
Орудия вынеслись вперед вплотную, на 50 шагов от русских шеренг.
Так близко, как никогда.
В упор.
Картечь била и била, и русские солдаты падали мертвыми на прусскую землю, в ненужной ни России, ни Франции войне.
(«Почему мы воюем», – спросит потом первым делом Наполеон у Александра.)
Белый как стена Беннигсен понял, что все пропало.
Оставалась последняя карта, последний резерв.
Последний шанс.
Русская гвардия, свежая и воодушевленная, пошла в штыковую атаку.
И тут случилось невозможное.
Усталые, измотанные беглым маршем, изнуренные боем обычные, не гвардейские части Дюпона разбили ее.
«Победа пигмеев над гигантами», – как назовут потом этот успех.
Гвардия была разбита и погибала, русская пехота тонула в водах Алле, пытаясь переправиться обратно на свой берег.
Беннигсен развернул коня.
Все было кончено.
7 тысяч французских убиты и ранены.
12 тысяч убитых и раненых русских.
10 тысяч русских пленных, их, кстати, впоследствии благополучно отправят домой.
80 потерянных орудий, 8 потерянных знамен.
Александр Первый был в шоке.
Метался, что-то блеял про войска, резервы и реванш.
Великий князь Константин ухватил брата за рукав.
«Государь, прикажите выдать каждому солдату пистолет и застрелиться».
«Эффект будет тот же, что и от следующей битвы».
Александр сломался.
Деваться было некуда.
К Наполеону отправился гонец.
Императоры готовились встретиться на плоту, ввиду обеих армий.
Королева Прусская Луиза готовилась уговаривать Наполеона всеми средствами.
Король Прусский готовился отправить королеву Прусскую уговаривать Наполеона всеми средствами.
Пруссии очень хотелось быть.
И это была фатальная ошибка Императора…
Хочу написать о Свободе.
О Свободе, которой так дорожат поляки.
И на которую испокон веков покушались русские, немцы и австрийцы.
А иногда, когда совсем уж туго было, турки, украинцы и евреи.
Ладно, согласен, никто из вас не вспомнит, как именно евреи угнетали поляков, но те их ненавидят, так что, видимо, таки угнетали.
Не врут же поляки, в конце-то концов.
Поэтому никто не помнит пачки Лжедмитриев и сидения в Кремле и Тушино.
Но все помнят пламенного Костюшко и до сих пор приводят его в пример чего-то там, да, Ян Валетов?)
О’кей.
Поговорим сразу о двух вещах.
О польской борьбе за свободу и о примерах этой борьбы.
Итак, осень, Испания, Император.
Не просто Император Наполеон, а взбешенный до белого каления Бонапарт.
Он уже взял эту клятую Испанию, взял самым гнусным и грубым образом, это самая что ни на есть захватническая война, и он уже все захватил.
Королевская семья Испании у него под арестом, все давно отреклись по очереди и вместе, а страна восстала.
И армия Дюпона капитулировала в Байлене.
В диком бешенстве Император лично повел армию, и они ворвались в Испанию тремя группами, сметая все, что встало перед ними.
Наполеон в центре, Ланн, разбивший испанцев при Туделе, на одном из флангов, Сульт, сделавший то же самое на другом.
Били и гнали, гнали и били, наотмашь, жестоко.
На Мадрид!!!
И…
Около тысячи достойнейших польских шляхтичей, представителей лучших польских фамилий.
Полк польских шеволежеров, буквально вот только включенный в ряды Императорской гвардии.
Очень большим авансом включенный, а авансы, как вы все знаете, нужно отрабатывать.
Да, забыл сказать, цель пребывания польских героев в рядах французских гвардейцев одна.
Свобода Польши!!!
Ок.
Перевал Сомосьерра в горах Гвадаррамы.
Единственная дорога через хребет на Мадрид.
На Мадрид нужно срочно, к нему идет 35 тысяч британской пехоты, гвардейские полки, лучшее, что есть у Англии.
Серпантин.
Дорога делает виток за витком.
Четыре батареи по 4 орудия на каждом витке.
Укрытые баррикадами.
От первой батареи до четвертой – 2,5 километра.
Дорога простреливается полностью, от и до.
И десять тысяч испанских солдат, защищающих эти батареи, баррикады и проход.
С императором было 45 тысяч человек.
Они подходили по ходу времени, и было это все чудным утром 30 ноября 1808 года.
96-й пехотный полк сунулся на горную дорогу и был встречен шквальными залпами.
Отошли с потерями.
Войска, Император и его штаб стояли у самого подножия горы, до первой батареи было около 500 метров.
Долетали не только ядра, картечь лупила по земле, и двум канонирам оторвало ноги прямо возле Наполеона.
Генерал Монбрен вместе с тогда еще полковником Пире повел в разведку взвод кавалерии и благополучно попал под залп.
Взвод остался на дороге, Монбрену предстояло умереть от ядра в грудь на Семеновских флешах при Бородино, а Пире еще ждала очень долгая жизнь.
И вторая легкая кавалерийская дивизия, которую он вел в бой при Ватерлоо и даже после, при Роканкуре.
Но это все потом, а пока что именно ему повезло подъехать к Императору и выдавить из себя, задыхаясь: «Сир, это невозможно!!!»
Всем известно и никем не оспаривается, что французские маршалы и генералы не боялись ничего.
Вообще ничего на свете, и Ней, с его пятью убитыми под ним при Ватерлоо лошадьми и командой собственным расстрелом, и Мюрат, так же саморасстрелявшийся, и Удино, с его сорока ранениями и т. д. – тому подтверждение.
Ничего, кроме вспышек бешенства Императора.
Наполеон не хотел ничего ждать.
Англичане спешным маршем шли на Мадрид.
Проклятое ущелье можно было взять только в лоб, положив при этом пехоту три к одному.
«Я не знаю слова невозможно!!» – проорал Бонапарт в лицо будущему герою Ватерлоо Пире, и тут…
Тут его взгляд упал на группу орлов с усами, как у Буденного, в красных мундирах и расшитых золотом эполетах.
С нежностью и ожиданием глядящих в его сторону поляков, эскадрон того самого гвардейского шеволежерского, 150 рыл.
Во главе со своим героическим шефом эскадрона – Козетульским.
Пламенным патриотом Польши, дравшимся за Францию до конца.
А потом пошедшим служить царю.
Бывает, понимаем.
«Поляки, возьмите мне эти пушки!!» – резко бросил им Император, повелительно ткнув пальцем в гору.
Дав шпоры коню, адъютант императора граф Сегюр (не позорьте меня, не говорите, что не знаете, кто это) рванул к полякам подтвердить безумный приказ.
И ведомый своим понятием о чести занял место в этом строю смертников, чего его никто не вынуждал делать.
«Вперед, черт бы вас подрал! Император смотрит!!!» – подбодрил своих свободоборцев Козетульский, и польская кавалерия, по четыре человека в ряд, больше не получалось, пошла в атаку.
150 человек на 16 орудий и восемь тысяч пехоты.
Первый же залп вырвал из седел десятки.
С диким криком поляки перемахнули через орудия и, на ходу рубя канониров, рванули дальше.
Второй залп.
Снова десятки.
Две армии, французская и испанская, замерев смотрели на этот самоубийственный рывок.
Вторая батарея пройдена, изрублены канониры, новый виток горной дороги.
Залп.
Доблестный Сегюр получил первую картечь в грудь на второй батарее, но остался в седле.
Во французской армии Первой империи это считалось само собой разумеющимся.
Держишься в седле – вперед.
С коня его сбил второй залп.
А третью пулю он получил, когда уже все было закончено.
И его перевязывали прямо у ног стоящего рядом Императора.
Очень характерный для понимания остроты процессов момент.
Но вернемся к нашим полякам.
В атаку на четвертую, последнюю, батарею шло около 50 человек.
Галопом, ни на секунду не сбрасывая темп с самого начала атаки.
Остановился – погиб.
Залп.
Батарея.
Они взяли и четвертую, убив канониров.
В строю осталось двадцать человек из всего эскадрона.
И тут на них набросилась вышедшая из оцепенения испанская армия, все восемь тысяч.
Что тут скажешь, поляки те еще лютые сволочи.
Один из кавалеристов получил две пули в голову и шесть ударов штыком и остался жив.
Практически все уцелевшие остались живы.
Потому что в этот момент от подножия горы раздался громовой рев!
Французская пехота, сметая все на своем пути, шла в атаку.
Впереди мчалась кавалерия, то, что нашлось под рукой, а именно, остальные три эскадрона польских егерей гвардии, которые вели в атаку лично маршал Бессьер и граф Монбрен.
Испанская армия дрогнула и побежала, оставив груды убитых и три тысячи пленных.
Император поднимался по горной дороге и прикалывал лежащим вдоль нее раненым полякам Кресты Почетного легиона.
Армия аплодировала им.
Путь на Мадрид был свободен.
Ах да, английская армия прекратила свой марш на испанскую столицу.
Ввиду угрозы жизням солдат армии Его Величества.
Часть британцев ушла в Португалию, а часть Император догнал позже у Ла-Коруньи, где и разбил.
Англичане бежали сломя голову на свои корабли, унося с собой тело своего командира, генерала Мура.
В общем, тот же Дюнкерк, только в профиль.
Поляки безумно гордятся своей победой под Сомосьеррой.
О ней сняты фильмы, написаны книги, десятки стихов и песен.
Название этой битвы высечено на колонне могилы Неизвестного солдата в Варшаве.
Вот, в общем-то, и конец истории.
Почти.
Там, на этой колонне в Варшаве, не вся надпись.
Кое-что поляки забыли написать, как это часто бывает в спешке.
Они забыли написать, что угнетенные и потерявшие свое государство, в надежде обрести его и дороже всего ставя идеалы Свободы, они пришли в Испанию.
Участвовать в несправедливой, захватнической войне.
Убивать людей, живущих на другом конце Европы, которые не только ничего плохого им не сделали, знать не знали, где эта самая Польша находится.
Находилась, простите)
Людей, которые поднялись против величайшей Империи того времени и победили ее.
Вот на них, как цепных собак, и натравили польских борцов за Свободу, которые рубили их в клочья, думая об этой самой Свободе.
И о Славе.
И об Императоре, который смотрит.
В общем, можно долго перечислять, но неудобно и неловко полякам перед испанцами как-то не было.
И я никогда не слышал, чтобы стало неудобно потом.
Это перед поляками все всегда виноваты.
А у них все проще.
Они ж за Свободу, ну вы в курсе…
По убитым в бою друзьям Наполеон плакал трижды.
Когда погиб Дезе.
Когда погиб Дюрок.
И когда погиб Ланн.
Будущий маршал Франции и герцог Монтебелло родился 10 апреля 1769 года.
Их было очень много таких, одногодок Императора, они начали вместе, и целая жизнь пробежала перед их глазами за 20 лет.
Ланну повезло.
Империю не пережили пять маршалов.
В отличие от Бессьера, Бертье, Нея и Мюрата, Ланн не увидел конца.
Парень из обычной крестьянской семьи, один из десятка детей.
Доброволец, солдат Революции, 1792 год.
Предвестник грозного 93-го, как у Гюго.
Война в Испании, мог ли 23-летний мальчишка знать, что спустя 16 лет он вернется сюда не младшим лейтенантом, но маршалом.
Не будет больше мира хижинам и войны дворцам.
Они придут сменить хозяев во дворцах, и это плохо закончится для всех.
Итальянская кампания.
Ланн командовал «адской колонной», ударной группой гренадеров, решавших судьбу сражений в пользу такого же молодого Бонапарта.
Именно там, в Италии, сложилось, спаялось то знаменитое созвездие военачальников Империи, столько лет державшее ее на своих плечах.
Италия покорена, впереди Египет.
Где крошечное гасконское село, и где пирамиды, немыслимый путь.
Ланн дрался под пирамидами, штурмом ворвался в Яффу, не одолел Акру.
Крестовый поход, спустя шестьсот лет.
В последний раз разбив при Абукире турок, они ушли за Императором во Францию.
Тяжелый бой, Ланн был ранен, единственный бой, в котором был ранен Мюрат, но их черед еще не пришел.
Переворот 18 брюмера, Ланн с Бонапартом.
Рывок через Альпы, Вторая Итальянская кампания.
Маренго, Ланн командовал Консульской гвардией.
Они держали собой уже разбитую армию, а потом пришел Дезе со своей дивизией, и армия еще Республики снова пошла вперед.
В Париж полетели трофейные знамена, а над телом Дезе молодой, еще совсем худой Первый консул плакал всю ночь.
Коронация, Империя.
«Чудная церемония, жаль нет тех трехсот тысяч, которые погибли, чтобы их больше не было».
Этих слов Император не простил Ланну.
Возвращение в армию.
Гигантский прыжок через всю Европу, из Булонского лагеря на Дунай.
Единственный мост перед Веной.
Австрийские пушки на мосту, мины, солдаты.
Ланн, Мюрат и Бертран, три наглых мерзавца, вразвалочку идущих к мосту.
Обманутый командир австрийцев, французские саперы, разминирующие мост, влетающие на него гренадеры.
Мост взят, взята Вена, Аустерлиц.
Война с Пруссией, Заафельд.
Ланн – один из талантливейших маршалов, прусский принц Людвиг нет.
Совсем нет больше Людвига.
Йена.
Удар по корпусу Ланна, он лично ведет пехотный полк в штыковую атаку.
Император дунул на Пруссию, и ее не стало.
Испания.
Нужно же Жозефу где-то быть королем.
Тридцатитысячный корпус Ланна расшвырял 45 тысяч испанцев при Туделе и осадил Сарагоссу.
Два месяца осады, бои за каждый дом.
Испанцы дрались отчаянно, французы оказались сильней.
Пока завязли в Испании, Австрия решается на еще одну попытку.
Война.
Рывок, победа за победой.
Гренадеры раз за разом откатываются от высоких стен Регенсбурга.
С проклятиями Ланн вырывает у ближайшего гренадера штурмовую лестницу и бросается к стене.
Проклиная все на свете, за маршалом мчат его адъютанты, стараясь вырвать лестницу из рук и лезть самим.
Кляня все на чем свет стоит, французские гренадеры идут на штурм, вслед за маршалом и его штабом.
Регенсбург, Эбенсберг.
Под Эбенсбергом Император ранен в бедро.
И сидит на коне до конца сражения, запретив упоминать о ране, чтоб не смущать войска.
А потом был Асперн.
Асперн и Эсслинг, две деревушки.
В первый день они заняли их с жесточайшим боем, но австрийцы не ушли.
Ночь развела всех.
Во французском лагере маршалы Ланн и Бессьер схватились за сабли.
Бессьер не подчинился приказу назначенного старшим Ланна.
На них загремел Массена: «Я не позволю французским маршалам обнажать оружие друг против друга в моем лагере».
Старик Массена переживет обоих.
А на следующий день река снесла понтоны.
Командующий отступлением Ланн присел возле убитого друга, генерала Пузе.
И шальное ядро раздробило ему обе ноги.
Его несли к лодкам, армия ушла на остров Лобау.
Он умирал несколько дней, и все эти дни почерневший лицом Император сидел возле него, не вырывая руки из руки, слушая проклятия и бессвязные приказы войскам.
Он нашел его пигмеем и потерял гигантом.
Ланн умер, а они переправились и вышибли дух из австрийцев под Ваграмом.
Потом все рухнуло, но ему повезло этого не увидеть.
Кто знает, на самом деле, в чем везенье?
21–22 мая 1809 года австрийцы наконец смогли доказать, что за одного битого дают двух небитых.
В двухдневной битве при деревнях Асперн и Эсслинг им не удалось разбить в несколько раз меньшую французскую армию.
Но они заставили ее отступать, и 50 тысяч, потерянных с обеих сторон, стали ценой этого грандиозного эксперимента.
Наполеон взял Вену.
Взял сходу, легко, привычно, как продажную девку, без расшаркиваний и реверансов.
Австрийцы тоже привыкли.
Но в этот раз у них был новый фокус, взорванные мосты.
Между ними и французами был Дунай, и чтобы поставить точку, его нужно было форсировать.
Наполеон выбрал остров Лобау в качестве базы и перевел на него войска.
Сто тысяч человек и сотня орудий ждали сигнала начать переправу.
На том берегу Дуная, заняв Асперн и Эсслинг, их ждал эрцгерцог Карл, у которого тоже было сто тысяч австрийцев и около трехсот пушек.
Всю ночь французские саперы наводили мосты.
И в полдень 20 мая первые дивизии корпусов Массена и Ланна устремились вперед, сходу атакую злополучные Эсслинг и Асперн.
25 тысяч человек с всего лишь пятьюдесятью орудиями вышвырнули австрийцев из деревень и завалились спать, на глазах у стотысячной армии противника.
Пришло утро 21 мая, и очнувшийся Карл бросил свои войска в бой.
Асперн горел, десять раз переходя из рук в руки.
Эсслинг держался, и генерал Буде получил свой графский титул за его оборону прямо на поле боя.
Он недолго будет ему рад, его дивизия потеряет свою артиллерию под Ваграмом, и опозоренный Буде застрелится немного позднее.
Карл сообразил, что к чему, и австрийская артиллерия начала бить по понтонным мостам, снося их напрочь.
Французские саперы чинили их под огнем, австрийцы сплавляли вниз по реке бревна, сносящие переправу.
На острове в напряжении ждал корпус Даву, готовый вступить на любой мост, как-только будет хоть какой-то.
Маршала Бессьера отдали под командование маршала Ланна, они ненавидели друг друга, и Ланну пришлось посылать трех из своих адъютантов с приказом «решительно атаковать».
Бессьер атаковал, австрийцев отбросили, и опустившаяся ночь развела стороны.
Ночью в лагере французов маршалы схватились за сабли.
Дуэль была неминуема, когда на них обрушился Массена, заоравший, что для полного счастья не хватает только взаимного убийства.
Утром переправилась гвардия во главе с Императором.
Имея под рукой 60 тысяч против ста, Наполеон решил атаковать.
В этот момент австрийцы умудрились где-то спереть мельницу.
Обычную мельницу, деревянную и здоровенную.
Которую запустили вниз по реке, снеся к дьяволу главный французский мост.
После чего сами ринулись вперед, на уже остро ощущавших нехватку боеприпасов французов.
Дрались весь день.
Маршал Даву, потерявший надежду переправить свой корпус, на крошечных рыбацких лодках организовал доставку боеприпасов на берег.
Это была капля в море, но на этой капле французы держались до вечера, и обе армии дрались за Эсслинг и Асперн так, будто ничего важней этих паршивых деревень не было в мире.
А потом боеприпасы закончились совсем.
И прилетевшее ядро раздробило Ланну обе ноги.
Император приказал отступать.
Под огнем австрийских батарей, отбиваясь от ведомых лично эрцгерцогом Карлом австрийских гренадеров, французская армия начала эвакуацию.
Командовал процессом маршал Массена, успевая везде и воодушевляя войска.
«Кто не видел Массена при Эсслинге, тот вообще ничего не видел», – сказал потом об этом Император.
Адъютанты Ланна, все, кроме Марбо, были убиты и ранены.
Та же судьба постигла адъютантов Массена, кроме его сына, которого маршал берег.
Сын был в ярости, маршалу было наплевать.
Армия ушла.
Австрийцы не смогли преследовать, не было ни сил, ни духа, ни все тех же боеприпасов.
Почерневший лицом Наполеон несколько дней сидел возле вцепившегося в его руку умирающего Ланна, и молча слушал его проклятия.
Французы потеряли 25 тысяч убитыми и ранеными.
Австрийцы столько же, включая пленных.
Французские саперы изучали берег.
Им нужен был мост.
Мост, который не снести ничем.
Французская армия готовилась взять реванш…
Эта битва была последней.
Последней победой в зените славы, последней в череде тех, после которых враг складывал оружие и опускал знамена.
Последней, но кто знал об этом?
Не знали французы, после поражения при Эсслинге сосредоточенные на острове Лобау.
Не знали австрийцы, намертво вставшие на своих позициях и решившие не отдать их ни за что.
Ваграм…
4 июля 1809 года.
Наполеон и Массена, в сержантских шинелях, на берегу Дуная.
Адъютанты в шинелях рядовых.
Изучают вражеские позиции.
Поздний вечер.
Дождь, ливень, дикая гроза.
Паромы с авангардом подходят к берегу, французские пехотинцы выпрыгивают за борт и по грудь в воде, подняв над головой ружья, бегут вперед.
Высадились.
Император отдает приказ, и батареи с Лобау лупят, как безумные, по позициям австрийцев, сверкают молнии, гремит гром.
Адская картина.
Французская пехота продолжает переправляться.
Прыгает в воду, высаживается на берег.
Понтонеры тащат мосты.
Десять минут на сборку каждого, как по часам, как на учениях.
Французские понтонеры – лучшие в мире, и они еще докажут это при Березине.
Грохот копыт по доскам, по узкому настилу пошла кавалерия.
Завернувшийся в насквозь промокший плащ командует Груши.
Еще не маршал, еще полный надежд, рвущийся в бой и уверенный в себе.
160 тысяч бойцов, 500 орудий, на том берегу 130 тысяч австрийцев и у них столько же пушек.
К ним на помощь спешит эрцгерцог Иоанн, у него еще тридцать пять тысяч, права на ошибку нет.
Прижмут к реке, раздавят, сбросят, уничтожат.
Утро 5 июля.
Эрцгерцог Карл, командующий австрийской армией, потрясен.
Он видит в трубу Императора, гарцующего вдоль бесконечных сине-белых колонн на белоснежном жеребце.
Коня зовут Евфрат, красивое имя.
Он вздымает его на дыбы, что-то кричит, указывая рукой на австрийские позиции, и солдаты ревут, ревут так, что их рев перекрывает канонаду и доносится до врага!
«Да здравствует Император!»
Маршалы выслушали приказы.
Сумрачно и спокойно, как всегда, движется к своему корпусу Даву.
Их задача взять высоты на одном из флангов.
Мчит по полю карета Массена.
Маршал все еще сильно хромает, его снова повезут в бой, он будет там, даже если его придется нести.
Его фланг другой и высоты другие.
Мармон, Удино, Макдональд, еще генералы.
Салютуют, отправляясь к войскам.
Их жезлы там, на австрийских позициях.
Приди и возьми.
Нервно дает шпоры коню Бернадотт.
Его саксонский корпус на острие атаки, ему наступать на Ваграм.
Бернадотт ненавидит Императора.
Император не любит Бернадотта.
Первый день.
Горят поля.
Нигде никогда так не горели поля, зарево пожарищ озаряет все адским багрянцем.
Потом, когда все закончится, Император пошлет в поля специальные команды спасать раненых.
Всех.
И своих, и чужих.
Австрийцы стоят насмерть.
Их порядки крепки, артиллерия бьет в упор, по давно пристрелянным позициям.
Мармон, Макдональд и Евгений Богарне отброшены.
Словно безумная, мечется по полю белая карета Массена.
Маршал – франт во всем, и в этом тоже.
Австрийцы бьют по ней из орудий, именно по ней, не зная, кто внутри, но понимая, что кто-то важный.
Адъютанты валятся убитыми и ранеными, Массена хищно щурится единственным глазом.
Император запрыгивает в карету, и они мчат вдоль фланга вместе, как 15 лет назад, в Италии, молодые, словно снова нечего терять.
Кто не боится потерять, не теряет!
Массена так и не пошлет в огонь одного из адъютантов – своего сына.
«Я никогда не жалел своих братьев», – мягко упрекнет его потом Император.
И братья никогда не пожалеют его…
Атака Бернадотта отбита.
Конница австрийцев обрушилась на саксонцев, они бегут, ломятся сквозь корпус Массена, безумные в своем паническом страхе.
Бернадотта никто не упрекнет в том, что он трус.
Маршал мчит вперед, скачет галопом, обгоняя свой бегущий корпус, чтобы остановить его.
В этот момент его застает Император.
Накануне Бернадотт критически отозвался о его маневрах, мол, он бы сделал лучше.
«Это и есть тот самый знаменитый маневр?» – сухо и язвительно спрашивает Наполеон.
Краска бросается в лицо Бернадотту, он молчит.
Ночь разводит стороны.
Потери ужасны.
Закрепились только Массена и Даву, но Даву Император оттянул назад.
Опасно.
Бернадотт пишет приказ по саксонскому корпусу.
Неудачно подобранные слова, хвалит саксонцев за храбрость.
Это последняя капля.
Они бежали с поля боя на глазах всей армии.
Бернадотту вспоминают все, в частности, как он не пришел на помощь Даву при Ауэрштедте, стоя в двух километрах, когда на того обрушилась вся прусская армия.
Бернадотта с позором отстраняют от командования, он изгнан из армии.
Едет в Париж, откуда его пошлют царствовать в Швеции.
Все рухнуло уже как двести лет, а его потомки правят, история – смешная штука.
День второй. 6 июля.
Ревут орудия.
Сейчас или никогда.
Нужен удар.
Император строит огромный таран.
Шутки в сторону.
Сорок тысяч человек, в штурмовых колоннах построены в огромный прямоугольник.
Вести поручено Макдональду.
Страшный удар.
Австрийская артиллерия рвет плотные массы картечью в упор.
Пехота падает сотнями.
И наступает под грохот барабанов и звуки горнов.
Кирасиры валят с фланга, вминая противника в истоптанную пшеницу.
Австрийцы разбиты.
Не бегут, но катятся назад, уходят, оставив знамена, пушки, генералов, тридцать пять тысяч убитых и раненых и восемь тысяч пленных.
По полю мчит коляска Массена.
Черная от копоти и пороховой гари.
Маршал хищно скалится на разбитого врага.
Лассаль просит разрешения атаковать отступающие войска.
«Осторожно», – бросает Маршал.
Лассаль, краса и гордость французской легкой кавалерии.
Герой Итальянской кампании.
Человек, заставивший капитулировать прусскую крепость Штетин с отрядом гусар и двумя орудиями.
Второй после Мюрата в седле.
Он обрушивается на австрийский пехотный полк, двигающийся навстречу французам.
Первая пуля в лоб.
Мертвого Лассаля подхватывают уже у земли.
Австрийский полк бросает оружие: они шли навстречу, чтобы сдаться.
На поле боя, в дыму горящей пшеницы, Император вручает маршальские жезлы Мармону, Макдональду и Удино.
«Они не заменят Ланна все втроем», – бежит шепот по шеренгам.
Эрцгерцог Иоанн разворачивает войска.
Он не успел.
Он методичен, как все австрийцы.
Переиграть, это не для них.
На поле опускается ночь.
Из австрийского лагеря едут парламентеры под белым флагом.
Австрия выходит из войны.
Пятая Коалиция уничтожена.
Империя достигла зенита…
Еще ни разу не писал об Испанских кампаниях Наполеона и его маршалов – нет повода не начать.
Тем более что сегодня годовщина одного из самых тяжелых для британской пехоты сражений – битвы при Альбуэре.
Гиганты готовились сразиться на полях Польши.
Правда, что-то пошло не так, и пришлось умирать на снегу под Красным, но это было потом
А пока, в 1811 году, за год до вторжения Наполеона в Россию, обе империи делали масштабнейшие приготовления к войне, вкладывая в них все силы и средства.
Старушка Англия в полглаза присматривала за миром во всем мире, поэтому, чтобы французам не было скучно, в Испании шла непрерывная война, пожиравшая людей и деньги.
Маршалы по очереди и вместе сражались с Веллингтоном, который в свою очередь был вынужден пинать испанцев и оправдываться перед соотечественниками.
16 мая 1811 года.
Французы не так давно взяли крепость Бадахос, прикрывающую перевал Сьюдад-Родриго.
Этого Британия вынести не могла, поэтому сразу несколько армий – английская, Веллингтона, англо-португальская, Бересфорда и испанская, не помню кого, – двинулись и осадили крепость.
Маршал Сульт немедленно двинулся на помощь к своим.
Осадой командовал Бересфорд, имевший вместе с испанцами 35 тысяч человек, против 24 тысяч французов.
Первой мыслью генерала было бросить все к чертовой матери и отступать.
Заехавший на огонек Веллингтон сочувственно покивал, оценил идею и возражать не стал.
Бересфорд почти решился уходить, но в последний момент смалодушничал, представил себе разъяренных лондонских салонных завсегдатаев и решил сражаться.
На возвышенности, как принято у англичан издавна, имея полуторный перевес в силах и еще тысяч тридцать Веллингтона, ошивающиеся в ста километрах от него.
Сульт подошел и сразу оценил ситуацию.
35 тысяч англичан, испанцев и португальцев, хорошо укрепившихся, против его 24.
Что подсказывала логика?
Атаковать.
Другого способа французские маршалы знать не хотели в принципе.
Атаковали.
Сульт ударил в центр – на англичан, и во фланг – на испанцев.
Битва была особенной тем, что никаких долгих пристрелок и перестрелок не было.
Не было вообще никаких перестрелок.
Французская пехота пошла вперед, и навалилась на англичан вплотную, штыки в штыки.
Дрались всем, чем можно было убивать: прикладами, палашами, зубами грызли.
Наступил момент, когда английские командиры отдали приказ, ставший впоследствии знаменитым.
«Die Hard.
Умрите тяжело».
И английская пехота умирала, падала шеренга за шеренгой, категорически отказываясь покидать свои позиции.
И вот тут произошел момент, придавший сражению особый драматизм.
На глазах с интересом наблюдающих сражение за судьбу их страны испанцев, контратаковала английская пехотная бригада.
В ответ с французских позиций по ней ударил кавалерийский полк.
Уланы.
Первый уланский Вислинский полк, поляки.
Злая судьба.
В тысячах километров от Польши, надеясь завоевать себе государство, польские кавалеристы атаковали английскую пехоту в Испании, сражаясь на стороне французов.
Да что мы знаем о глобализации…
Британская бригада была уничтожена, поляки взяли пять знамен, которыми потом безумно и заслуженно гордились.
В этот момент, совершенно неожиданно, когда, казалось, для союзников уже было потеряно все, англичане решились на последнее усилие.
И оказалось, что французам, только что так наседавшим, уже нечем его встретить.
Сказался численный перевес союзников.
Сульт начал отступать, отбиваясь и огрызаясь огнем, отбитый, и едва сдерживая войска от бегства.
Французы неожиданно сломались.
Союзники потеряли 9 тысяч человек, из них тысячу пленными.
Половина британской пехоты, 4500 бойцов, лежали так, как стояли в строю – ровными шеренгами, в три слоя, так и не отступив.
Объезжавших поле боя Бересфорда и Веллингтона эта картина привела в ужас.
Сульт, атаковавший в меньшинстве, потерял 6 тысяч человек.
Британское общество было в диком бешенстве, возмущенное цифрами огромных потерь.
С диванов и уютных кресел было совершенно ясно, что отбить французов нужно было как-то иначе.
Французы ушли, чтобы вернуться очень скоро, и погнать англичан от Бадахоса.
Испанская мясорубка продолжала крутить жернова…
Российское, компанейское.
Или школьные учебники запали так глубоко в душу, или включается комплекс россиянина, днем и ночью помнящего, что враг мечтает бросить свои парижи ради захвата его буренки под Тверью, но все чаще появляются комментаторы, снисходительно пишущие: «Эх, не надо было Наполеону лезть в Россию!»
При этом всегда наблюдаю два интересных момента.
Второй – никто из этих комментаторов обычно не задумывается, а за каким чертом ведущий тяжелую войну в Испании уже четвертый год Император вдруг бросил все и возжелал совершить марш-бросок через всю Европу, дабы насладиться необъятными просторами, удобными шоссе, приятной погодкой и приветливым населением, радостно поблескивающим свежезаточенными вилами.
Первый – никого из этих комментаторов не смущают антифранцузские визиты русской армии в Европу в обстоятельствах, ну никак России не касающихся.
Ни знаменитые Итальянский и Швейцарский походы Суворова в 1799 году, которыми, естественно, принято отчаянно гордиться.
Ни высадка русского десанта Ушакова в Неаполе и его захват в том же году.
Ни героический штурм и захват силами русско-турецкой эскадры того же Ушакова острова Корфу, отбитого у Франции в 1798 году.
Ни явление русских войск в Австрию в 1805 году, со скандалом, напролом, через территорию Пруссии, едва не вызвав войну с ней.
Ни их же похождения в той же Пруссии в 1807 году, после клятв над гробом Фридриха Великого, что само по себе, согласитесь, повод.
Ни спешный марш-бросок в сторону Франции в 1815 году, после возвращения Наполеона к власти и «Ста дней».
Это все абсолютно не смущает, но как-только заходит речь о походе в Россию, искреннее недоумение и вопрос: «А нас то за что?!»
Так вышло, что все предыдущие приключения в Европе закончились плохо.
Нет, не плохо, а очень плохо.
Настолько плохо, что после Фридландского разгрома брат Алесандра Первого, Великий князь Константин, порекомендовал царю выдать каждому солдату пистолет и приказать стреляться.
Мол, так дешевле и быстрее все закончится.
Пришлось садиться в лодку и грести.
Нет, лично Александр Павлович не греб, но переместился по воде, аки посуху, выдряпался на плот, где его ждал Наполеон, и рухнул в объятия.
Было очень трогательно, обменялись поцелуями, орденами, перенаградили солдат друг друга и чего-то подписали.
И вот это чего-то и было совсем не кабальным и не унизительным, как после разгромной катастрофы.
Россия получила Финляндию, которую Франция помогла ей отобрать у Швеции, получила свободу рук в войне с Турцией, пообещала помочь против Австрии(кинула), признала все завоеванное французами и добилась того, что Польша так и осталась герцогством Варшавским.
Не более.
Взамен – не торговать с Англией.
Понимаю, терпеть столь сильное унижение сил не было.
Кроме того, пенька больше никому на хрен была не нужна, а англичане смущали, призывно позвякивая баблом.
Домашние диванные патриоты смотрели на Александра косо, за спиной намекая, что-только такая тряпка может поддаться какому-то там Наполеону и многозначительно поглаживая табакерки.
Царю было неуютно.
Наивный корсиканец хотел закрепить отношения, женившись на одной из Великих княжен, или княгинь, язык сломать можно.
Послали в столь грубой и унизительной форме, что аж сами загордились от такой смелости.
Подкупили Талейрана, начали собирать войска и задумчиво посматривать в сторону Варшавы, примеряясь, как бы протянуть руку дружбы братскому польскому народу.
Ну и на блокаду, естественно, забили, да кто б сомневался.
Вот тут-то Император понял, что вопрос нужно решать.
И предполагал решать его на территории Польши, назвав поход Второй Польской кампанией и мечтая только об одном: перехватить наших орлов пораньше, пока они не успели войти в раж и разнести все, с трудом завоеванное, к чертовой бабушке.
А царь передумал.
В кои-то веки прикинул верно и не рискнул.
Французам пришлось переться в священные пределы Отечества, мечтая о генеральном сражении, давать которое им никто не собирался.
Не было плана на этот случай, отсюда невнятное топтание в Смоленске, наступление, вообще не понятно зачем на Москву, которая и столицей-то не была, и бесцельное сидение там до потери пульса.
Никто не планировал затянуть так надолго это принуждение к миру, поэтому никакой подготовки к холодам не было, рассчитывали благополучно убраться обратно еще до осени, решив все вопросы как можно скорее.
Это очень сумбурно, очень схематично и очень примитивно.
Можно писать об этом бесконечно долго, спорить, рассуждать и т. д.
Но когда читаю: «Наполеон хотел захватить Россию, а ему не дали», – начинаю ржать.
Патриотизм, это хорошо.
Без иронии говорю.
Но иногда немного забавно.
И да, мужики с вилами, это то, на что Россия может рассчитывать всегда.
Злые, при любой власти.
С которой у них всегда сложные отношения.
Бородино.
В этот день, героями были все.
«Великая армия» рвалась в бой.
Вторая Польская кампания завела их в бесконечные российские просторы, русские отступали, выскальзывали, словно вода между пальцев, катились назад.
Они гнались следом, мечтая наконец догнать и поставить точку.
И вернуться домой.
Они очень боялись, что русским прикажут отступать.
Русская армия рвалась в бой.
Рвалась с тем бесшабашным отчаянием, которое владеет людьми, принявшими окончательное решение.
Они отступали.
Почти бежали, изо всех сил пытаясь оторваться от наседающего противника.
Уже Багратион соединил свою армию с войсками Барклая, уже сместили Барклая и назначили Кутузова, а войска шли и шли самым быстрым маршем пыльными дорогами, опуская лица, чтобы не смотреть в глаза стоящим вдоль обочин людям.
Они боялись, что им снова прикажут отступать.
7 сентября 1812 года русская армия заняла позиции у деревни Бородино.
Деревня как деревня, каких полно вокруг.
Два высоченных плато, и между ними еще одна деревенька, Семеновское.
Сто двадцать пять тысяч человек, включая десять тысяч ополченцев, 640 орудий.
Армия копала всю ночь, строила, возводила, укрепляла.
Орудия встали на высотах, Багратионовы флеши, орудия встали на плато – батарея Раевского.
Холмы, деревни, река.
Прекрасное место, чтобы умереть.
Кутузов был готов поискать еще, но за спиной была Москва.
И Петербург за плечами.
Забывший аустерлицкий и фридландский разгромы царь грозно требовал дать бой.
Соратники, – Беннигсен, Ермолов, Багратион – писали Александру каждый день.
Свои бывают злей чужих, и Кутузов больше не мог тянуть.
Здесь.
Наполеон тоже не мог больше тянуть.
Здесь.
Эта война, с самого начало пошедшая не по плану, удар в пустоту, чудовищной силы.
Великая армия рухнула вперед всей массой, катилась вслед отступающим русским войскам, теряя людей в стычках и сражениях, на марше и на охране коммуникаций.
Нужно было ставить точку, разбить русских в генеральном сражении, дождаться от царя предложений о переговорах, подтвердить Тильзитские договоренности и возвращаться.
В Испании складывалось нехорошо, Испания ждала!
Одно генеральное сражение.
Сто тридцать пять тысяч бойцов, лучшие из лучших.
И пятьсот орудий.
Поздним вечером совещались с маршалами.
Даву предлагал обойти фланг, зажать в такие клещи, из которых не уйдет уже никто.
Император побоялся.
Побоялся спугнуть.
Атаковать.
Атаковать в лоб.
Нужно было совсем немного.
Вышвырнуть русских из этой деревушки, Бородино, а потом идти вперед.
Взойти на эти проклятые плато под убийственным огнем орудий, пройти под огнем узким дефиле к Семеновскому и выбить русских оттуда.
И развивать, развивать успех, прижимая армию врага к реке.
Как всегда.
Ночью Кутузов совещался с генералами.
Князь и генерал был мрачен, тучен, немногословен.
Все уже было сказано.
Держать Бородино, держать флеши, бить по наступающему противнику из всего, что есть.
Перекидывать войска вдоль фронта, позади линий, если вдруг придется туго.
Но не сильно надеяться на помощь, стоять насмерть и рассчитывать только на себя.
Перед русскими позициями понесли иконы, и армия опустилась на колени.
Русские верили в Бога.
Перед французскими позициями несли портрет сына Императора, и армия ревела, приветствуя его.
Французы верили в своего Императора.
Их крики доносились до русских позиций, и лица русских мрачнели.
А потом засерел ранний рассвет, и сотня французских орудий открыла огонь.
Дивизия Дельзона двинулась вперед, в Бородино.
Егеря лейб-гвардии били из окон каждого дома, стреляли с крыш, французы десятками валились мертвыми с мостика, ведущего в деревню.
Но перли вперед.
Именно им, первым во всей армии, выпала честь начать сражение, и Дельзон вел их так, будто знал, что смерть ждет его не здесь.
Она ждала его на старом кладбище Малоярославца, а сейчас его пехота вышибла егерей из деревни и гнала их на мост, но уже другой, ведущий из деревни.
На помощь русским вылетела конница, и французские стрелки остались в деревне, занимая брошенные егерями дома.
Даву наступал на Багратиона.
Лучший маршал во главе лучшего корпуса шел на плато, занятое войсками лучшего генерала русской армии.
Орудия били не залпами, ревели бесконечным хрипом, разрывая французские колонны.
Справа был лес, пехота шла по открытой полосе, отчаянно огрызаясь огнем.
Их расстреляли прямо у подножия, дивизия Компана откатилась назад, час на перегруппировку.
Вторая атака, войска Даву ворвались во флешь.
Контратака Багратиона, генерал Дессе ранен, генерал Компан, один из лучших командиров Великой армии, ранен, под Даву убили коня и его, контуженного, унесли в тыл.
Они будут драться так весь день, лоб в лоб.
Никаких хитростей, никакого обмана.
Лоб в лоб.
Третья атака.
Из тыла выдвинулись три дивизии Нея и три – Мюрата.
Кутузов понял, что дальше ждать нельзя.
Русская гвардия, пехота и кавалерия, гренадеры и кирасиры, лучшее, что было, прибыли на позиции, встали на них.
Атака!
Ней ведет пехоту, рыжая шевелюра горит на солнце.
Вокруг него падают убитыми десятки людей, он хохочет, и бойцы орут что-то ему в ответ.
Маршал счастлив!
Кирасиры!
Три полка русских кирасир вываливаются на поле железной массой, Мюрат, с хлыстом в руке, со времен Абукира не бравший в руки саблю, едва не сбит с коня.
Волна подхватывает его, он чудом вырывается и ныряет в каре вюртембюрджцев.
«Вы в такой же безопасности, как у себя во дворце, в Неаполе, Ваше Величество», – кричит ему офицер.
Кирасиры давят, но из-за спин пехоты выносится французская кавалерия.
Маршал Мюрат, король Неаполитанский, снова в седла.
Развевается на ветру плюмаж, павлиньи перья, павлиньи замашки.
Рука с хлыстом обрушивается на чью-то голова, кирасиры бегут, флеши взяты!
Русские контратакуют, пехота Коновницына врывается на флеши, французы выбиты, откатываются назад.
Из леса рвутся вестфальцы Жюно, по ним в упор бьет артиллерия, пехота Багговута отбрасывает Жюно назад!
Они будут драться до самого вечера, но Жюно так и не взойдет на флеши, не смоет с себя пятно упреков.
Так и не станет маршалом, выбросится из окна и останется печальным воспоминанием Императора, другом его юности, когда все у них еще было впереди.
Но это потом!
А сейчас восьмая атака!
Император прискакал сам, 35 тысяч пехоты и десять тысяч кавалерии собраны в ударный кулак!
Вперед!!!
Ней снова ведет войска.
Его гренадеры наступают не отстреливаясь, ощетинились штыками, шаг за шагом переступая через смерть.
Багратион аплодирует им с вершины холма и ведет в контратаку своих.
Ней и Багратион, грудь в грудь.
Ядро взрывается совсем рядом, раненый Багратион падает с лошади, его несут в тыл, и войска бегут, оставшись без командира.
Он уже не встанет.
Спустя две недели он умрет и, как и Жюно, не увидит, как русская армия входит в Париж.
Багратионовы флеши взяты.
У русских осталась батарея Раевского на плато и Семеновское за ней.
К Кутузову летят гонцы, один за другим, дайте войска!!!
«Дайте войска, – сварливо огрызается генерал, – войск нет.
Нет!!! – кричит он гонцам, – деритесь сами».
Понятовский ворвался на Утицкий курган.
Тучков убит, уже не первый Тучков за день, эта семья дорого заплатила в этом бою.
Курган оставлен, Багговут увел войска к Семеновскому, из леса показался Жюно.
Левого фланга русской армии больше нет!
Кутузов кидает на стол последний козырь.
Хоть что-то.
Уваров и Платов, 1-й Кавалерийский корпус и казаки, около шести тысяч человек.
Кавалерия обходит занятое французами Бородино и вырывается на поле, во фланг пехоте.
Атака на батарею Раевского остановлена, император напряженно всматривается вдаль: «Это уже все или есть что-то еще?»
Ничего больше у Кутузова нет, старик сидит в своем смешном картузе на барабане, с полупустой бутылкой шампанского в одной руке и белым платком в другой.
Жара, солнце убивает тех, кого не убили на поле.
«Ни черта больше нет!!» – орет Кутузов, но Император его не слышит.
Он и так понял, что нет.
Французская пехота строится в каре, казаки и люди Уварова бросаются на нее, как собаки на медведя, но тут нужны кирасиры.
А их нет.
Атака за атакой на ощетинившиеся штыками квадраты, французы смеются, сзади налетает конница.
Свои!
Русская конница бежит, преследуемая французами, она сделала все, что могла.
Уваров и Платов будут крайними в этот день, единственными генералами русской армии, не награжденными за сражение!
Их люди ничего не могли сделать, просто дали Раевскому час передышки, но кто ищет справедливости после проигранного боя?!
Орудия бьют в упор!
Русские с холма, французские с холма напротив.
Пехота сделала все, что могла, время кавалерии!
Монбренн убит, кирасир ведет Коленкур!
Он тоже сейчас будет убит, а его брат спустя несколько месяцев уедет с бросившим армию Императором в промерзшей карете.
Собирать новую армию.
Но это потом, а сейчас, один Коленкур, стоя возле Императора, смотрит в подзорную трубу, как умирает другой.
Кирасиры отброшены, вся батарея завалена мертвыми железнобокими, русские артиллеристы отбиваются банниками и топорами.
На помощь спешит пехота Богарне, врывается на плато, добивает уцелевших.
Батарея Раевского взята.
Все первоначальные позиции русских захвачены.
Кутузов спешно выстраивает остатки войск, формируя новую линию.
Летят донесения, генерал такой-то убит, такой-то убит, убит, убит, убит.
Ополченцы волокут раненых в тыл, артиллеристы катят орудия, впрягшись в постромки вместо лошадей.
Французская гвардия готовится наступать.
Двадцать тысяч бойцов.
Лучшие солдаты в мире, никогда не знавшие поражений.
Ударный кулак.
Главный резерв Императора, у Кутузова резервов нет.
Армия затаила дыхание.
Сейчас загрохочут барабаны, хлопнут на ветру знамена с золотыми пчелами и Гвардия добьет русских, ведя за собой всех остальных.
Маршал Бертье не командует войсками, он командует Генеральным штабом.
Адъютанты мечутся вокруг него, получают приказы, мчатся к корпусам.
Сейчас Император взмахнет треуголкой и впереееееед!!!
К Императору подъезжает маршал Бессьер, командующий Гвардией.
Что-то говорит ему, тот смотрит на него, молчит, мрачно кивает.
Двести тысяч человек с обеих сторон молчат и ждут, что скажет Император маршалу Бессьеру!
Подлетает Ней.
Черный от пороха мундир, оборванные эполеты, запекшаяся на лице кровь.
Князь Москворецкий, как назовут его завтра.
«Дайте – Гвардию, Ваше Величество!!» – хрипло и задорно кричит он, привстав на стременах.
Император бросает на него холодный взгляд.
«Нет».
«Нет???!!!» – кричит Ней.
«Нет», – торжествующе подтверждает Бессьер своему давнему врагу…
Поняв, что сражение закончено, русские отходят к Горкам.
«Мы победили, не вдаваясь в подробности, пишет Кутузов в Петербург.
Завтра он все объяснит царю, но завтра.
Сегодня просто не может.
В полночь, оценив потери, Кутузов отдал приказ отступать.
Русская армия потеряла до сорока пяти тысяч убитыми, ранеными и пленными.
Правда, пленных было совсем немного…
26 генералов были убиты и ранены.
У французов были убиты генералы Коленкур и Монбрен.
Тридцать тысяч французов, десять тысяч убитых и двадцать тысяч раненых стали ценой этого дня для Императора.
Французская армия праздновала победу.
В русской армии началось дезертирство.
Генералы уселись писать доносы на Кутузова.
Казалось, судьба кампании предрешена.
Император готовился принимать послов от Александра….
Можно очень долго рассуждать, являлась ли Российская империя тюрьмой народов, железной рукой присоединенных и приведенных к покорности, или нет-нет да выступала в роли спасителя этих самых народов, сохранив многие из них от тотального истребления.
Можно рассуждать, а можно просто иногда интересоваться биографиями некоторых представителей этих народов.
Интересоваться и делать выводы.
24 сентября 1812 года от гангрены умер герой Бородинской битвы, герой, так часто бывавший героем, что всего и не перечислить – генерал, князь, Петр Иванович Багратион.
Случись Багратиону заполнять анкету, он бы мог смело написать – из царей.
И не соврал бы ни одним словом.
Из грузинских царей, побочной ветви, но и Валуа не прямым генеалогическим столбом на троне сидели.
Плох тот князь, что не служил в пехоте.
И Багратион послужил в ней до самой смерти, восемнадцатилетним юношей поступив рядовым в Астраханский пехотный полк.
И был отправлен в Чечню, еще не ставшую тогда опорой российской демократии, где и дослужился до сержанта.
Служил, просто служил, участвуя в турецких войнах, войне на Кавказе и кампаниях по приведению в чувство поляков, никак не бывших готовых привыкнуть к тому, к чему их привели игры с гонором.
Там же, наступив ногой на бездыханное чучело Польши при штурме Праги, был замечен Суворовым, и дальнейший боевой путь у них был общий.
Любопытно, примерно в это же время, чуть позже, точно так же знакомился со своими будущими маршалами молодой Бонапарт, прямо на поле боя выхватывая взглядом людей, с которыми ему было суждено быть вместе до конца.
Так вышло, что просто не было сил спокойно смотреть, как стонет итальянский народ под французским игом.
Нужно было срочно вернуть его под австрийское иго, и длинные колонны русских войск потянулись разбитыми дорогами.
Кстати, этот момент почему-то всегда обходят стороной страдальцы по «французской агрессии 1812 года».
Но то такое, а пока свежеиспеченный молодой генерал-майор Багратион повел авангард союзной армии Суворова на войска Французской Республики.
В Итальянский поход.
И они таки вышибли французов из Италии, причем лично Багратион отличился во всех трех сражениях – при Адде, Треббии и Нови.
Вышибли и внезапно ощутили легкий холодок от принимающей стороны, то есть австрийцев.
Терзаясь смутными сомнениями, отправились в Швейцарский поход, на пальцах объясняя собственным пехотинцам, вчерашним крепостным, что это за зверь такой, Швейцария, где он и что вокруг.
Зачем все это было нужно, никто-толком не может объяснить и сейчас, но действовала магическая фраза: приказал Государь, так что давайте вашу Швейцарию, чего уж там.
Багратион вел войска в бою за Сен-Готард, и они таки прорвались в Швейцарию, где выяснилось, что корпус Корсакова, на соединение с которым шли, разбит и нужно срочно уносить ноги.
Что и сделали, не без труда отбившись от Массена и навсегда оставшись в памяти потомков благодаря картине съезжающих, как на санках, но без санок, с гор чудо-богатырей.
Потянулись скучные годы мира, во время которых Павел Первый имел неосторожность упасть, несколько раз удариться головой о табакерку, а потом, для верности, обмотаться гвардейским шарфом и случайно удушиться.
И все это на глазах большого количества свидетелей, людей достойных и неравнодушных.
Императором стал Александр, а это имя обязывало.
Ну и Англия очень просила, не без этого, многозначительно крутя в руках упомянутую табакерку.
Русские войска снова шли в Европу, причем на этот раз с еще меньшим смыслом, чем прежде.
Вел их Кутузов, и Багратион командовал арьергардом.
Очень важным компонентом, ибо все пошло немного не по плану и пришлось рвать когти со всей возможной скоростью.
Рвали, а Багратион со своими людьми отбивался от наседающей Великой армии и таки отбился, в частности при Шенграбене, дав своим время уйти.
Ушли, соединились с подошедшей гвардией и снова ринулись в бой.
В чудное местечко под названием Аустерлиц.
План сражения был очень точным, но скучным, поэтому Кутузов мирно спал на военном совете, а утро не задалось.
Державшийся столько, сколько было сил, и отводящий шаг за шагом разбитые войска, не давая им сорваться в бегство, Багратион наверняка видел, как мимо него пронесся рыдающий австрийский император верхом, рыдающий Александр Первый верхом и рыдающий Кутузов в карете.
Вся эта кавалькада слез пронеслась, но Багратион общему порыву не поддался и заслужил свою славу.
Наполеон знал его фамилию, считая его единственным толковым русским генералом, что, безусловно, было не так, но о многом говорило.
Багратиону повезло, и, несмотря на то что он был в самом огне, он уцелел при Эйлау и Фридланде.
А через пару лет, уже командуя собственным корпусом, он перешел по льду Аландский залив в кампании 1809 года, когда было решено протянуть руку помощи братской Финляндии, стонущей под пятой шведов.
Шведам таки обломали рога, Финляндию приютили под крылом империи, не выбрасывать же, раз досталась, а Багратион отправился на войну с турками, этот праздник без конца и края.
Кампания на Дунае была им выиграна, и в марте 1812 года Багратион получил командование Западной армией.
Ждали Наполеона.
И он пришел, несмотря на все ожидания, сразу же разделив русские армии Барклая и Багратиона и заставив их в чудовищной спешке с боями отступать, пытаясь соединиться.
Вот тут-то проявилась та сторона Багратиона, о которой не любят вспоминать лакирующие его фанаты.
Письма с истериками царю, бесконечные интриги и скандалы, попытки не подчиняться главнокомандующему Барклаю де Толли, откровенная фронда.
Крики о засилье немцев в армии и требование немедленно дать генеральное сражение.
О котором так мечтал Наполеон.
Багратион удивительно напоминал маршала Нея, героя на поле боя и, мягко говоря, человека сложного вне его.
Дай ему волю, он бы устроил вторую Испанию, где грызня маршалов угробила все, но царь воли не дал.
Дал Кутузова.
Кутузов дал Багратиону то, чего хотел яростный князь.
Генеральное сражение.
Ведомый Багратионом левый фланг русской армии при Бородино стоял твердо.
До тех пор пока лично ведущий в контратаку пехоту князь не был ранен и унесен с поля боя.
Войска дрогнули, Багратионовы флеши были взяты.
Он умирал семнадцать дней.
Упорный человек, не сдававшийся никогда, даже перед лицом смерти.
Успел написать царю: мол, ранен, переживу.
Но солгал.
Князю Багратиону не суждено было войти в Париж.
Но так вышло, что спроси любого имя тех генералов, кто входил, мало кто назовет.
Багратион стал символом, а это навсегда.
Они отчаянно боялись.
Стеснялись признаться самим себе, хорохорились и бравировали.
Уверенность, еще несколько месяцев назад такая крепкая, куда-то улетучилась.
У них было 80 тысяч пехоты и 20 тысяч кавалерии, 700 орудий, и они боялись этой встречи.
Боялись, но шли вперед.
Он не боялся.
120 тысяч новобранцев, «марий-луиз», спешно поставленных под ружье.
Остатки артиллерии, 350 орудий, все, что удалось наскрести по арсеналам.
8 тысяч кавалерии на ужасных лошадях, но других не было.
Он гнал свою армию через Европу, швыряя корпуса, словно растопыренные пальцы вытянутой руки, и держа при себе Гвардию, ударный кулак.
28 апреля умер Кутузов.
2 мая 1813 года произошло первое, после разгрома в России, сражение.
Битва при Лютцене.
Винценгероде вел 55 тысяч русских и 20 тысяч пруссаков.
Угрюмых, озлобленных, готовых посчитаться за все.
Французские новобранцы, желторотые и неумелые, горели огнем.
Маршалы тоже хотели посчитаться.
Маршалы вели их за собой и верили, что у них все получиться.
Накануне в столкновении передовых частей убили Бессьера.
Маршал Бессьер, командир гвардейской кавалерии.
Прошедший Италию, Египет, Австрийскую кампанию, Испанию и снова Австрию.
Сумевший увести часть гвардии из России конной.
Дохли с голода, но лошадей не жрали до последнего.
Маршал Бессьер, которого всегда обвиняли в том, что он бережет гвардию.
Гвардию берег, себя нет, шальное ядро.
Второй, погибший на поле боя маршал.
Утром пруссаки навалились на корпус Нея.
Преимущество три к одному, русская кавалерия поддерживала и наседала.
Блюхер ждал долгих 6 лет, мечтал поквитаться за капитуляцию Пруссии.
Ней держался, они выжимали его шаг за шагом, деревня за деревней.
Держался, огрызаясь и глядя на часы.
Конницы не было, разведка рыскала наугад, Наполеон узнал о бое случайно.
Будто гигантский механизм, французская армия развернулась и корпус за корпусом устремилась на помощь Нею.
Дивизия за дивизией вступали в бой, к вечеру союзники прекратили атаковать и попытались закрепиться.
Наполеон послал в бой Гвардию, русских и пруссаков отбросили туда, откуда они пришли утром.
Гвардейцы рвались на позиции врага, новобранцы рвались за ними, и к позднему вечеру союзники были зажаты с флангов.
Императоры российский и австрийский милостиво разрешили отступать.
Союзники ушли, побитые, но не разбитые, недосягаемые для не имевших кавалерии французов.
Унося с собой смертельно раненого Шарнхорста – сердце немецкого патриотизма.
20 тысяч французских потерь, новобранцы шли на орудия, огонь косил их сотнями.
20 тысяч союзных потерь, новобранцы были злы и дрались отчаянно.
40 тысяч человек с обеих сторон.
Безрезультатно.
После гибели Великой армии Наполеон привел новую.
Все поняли, что до конца еще очень далеко.
Отступать не хотел никто.
28 апреля 1813 года в маленьком прусском городке Бунцлау умер еще не старый, 65 лет, мужчина.
Граф, Светлейший князь, Главнокомандующий русской армией, генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов.
Человек, больше всего на свете любивший три вещи.
Внимание царей, шампанское и баб.
Что не помешало ему стать именно тем героем, который, когда Родина в лице Александра Первого приказала, уничтожил французскую армию и сломал хребет Первой империи французов.
С молодости в войсках.
Служил у Суворова и Румянцева, воевал против турок.
С одной стороны, в то время турецкая армия уже не могла всерьез соперничать с современными европейскими.
С другой – турок по-прежнему было чуть больше чем до черта, дрались они отчаянно, компенсируя этим отсутствие дисциплины и архаичность своих войск.
Ну и дрались.
Кутузов дважды был тяжело ранен практически в одно и то же место: пуля пробила голову, повредив глаз.
Которым хитрый старикан потом видел и не видел всю жизнь, по ситуации.
Лично водил в бой штурмовые колонны, известна их знаменитая переписка с Суворовым при взяти Измаила.
Когда Кутузов, взошедший на стену, слал Суворова записки: «Все, надо уносить ноги, тут турки, это ж полный капец», – а в ответ получал ласковое: «Окстись, ты в своем уме? Императрице уже похвастались, хоть загрызи их до смерти».
Загрызли.
Военная служба перемежалась с дипломатическими миссиями, и лично мое мнение, в этом Кутузов был не хуже, чем на войне.
Он не был тем полководцем, которые выигрывают генеральные сражения блестящими маневрами, агрессивно и напористо.
Ни одного не выиграл, если речь не о турках.
Но результат получал, а это и есть ведь самое главное.
В свободное от баталий время будущий герой шокировал двор лизоблюдством, поднося кофеек екатерининскому фавориту Зубову, едва тот очи расплющил.
Не мне его судить, считал нужным, делал, как считал.
Павел Первый тоже был милостив к Кутузову, они даже провели вместе тот самый вечер, после которого император ударился головой о табакерку, а потом удавился гвардейским шарфом в присутствии большого числа случайно зашедших свидетелей.
И все.
На этом белая полоса сменилась сельской, ибо Александр Первый отправил Кутузова в деревню, в опалу, где Михаил Илларионович чудно провел несколько лет все с теми же бабами и шампанским.
А потом наступил 1804 год, когда царь возомнил себя Александром не Первым, но Македонским.
Никаких причин для войны с Францией у России не было, поэтому, построившись в походные колонны, русская армия устремилась на Запад.
Под водительством все того же Кутузова.
Чуть опоздали, и Наполеон уже заставил капитулировать австрийскую армию при Ульме.
С потрясающей грацией развернулись и рысью бросились назад, к подходящим из России гвардейским частям.
Встретились, провели парад, и царя впечатлил бравый вид и блеск эполет.
Наполеон прикидывался слабым и испуганным, заманивая союзников, и они заманились.
Аустерлиц.
Кутузов конкретно тот человек, который виноват в страшном разгроме и потере 27 тысяч людей.
На военном совете он натурально дрых, не смея перечить царю, пока генерал Вейротер бредил фантазиями о предстоящей победе.
Кстати, царь тоже считал Кутузова виновным в том, что тот не нашел смелости возразить.
Последний раз они свиделись вечерком следующего дня, когда карета с раненым и рыдающим Кутузовым промчалась прочь с поля боя, распихав мчавшихся в том же направлении рыдающих русского и австрийского императоров.
И все.
С Кутузовым попрощались на долгие 7 лет.
До лета 1812 года, когда царь преодолел личную неприязнь, и принял спасшее его решение назначить Кутузова командующим отступающими армиями.
Недалеко от Москвы.
Надо сказать, что, вопреки устоявшемуся мнению о небывалом единстве русских перед лицом врага, в командовании русской армии этого единства не было и близко.
Все люто ненавидели всех.
Багратион Барклая, Барклай Кутузова, Ермолов – всех вместе взятых, а Беннигсен еще и Ермолова.
И так далее.
Тем не менее Кутузов был главным, и его приказы выполнялись.
Заняли позиции у Бородино, дрались насмерть до конца, а когда конец наступил, разбитая русская армия ушла, но не бежала.
И вот тут наступил момент истины, тот, который навсегда сделал Кутузова тем, кем мы его помним.
Совет в Филях.
Орали все, рвали на груди почерневшие от пороха мундиры, проклинали и обвиняли в измене.
Старик-фельдмаршал молчал.
Молчал очень долго, а потом принял решение оставить Москву и увести армию.
Принял, зная, что доносы напишут все, и прямо тут же, при нем, что царю самому тяжело объяснять поражение и нужен козел отпущения.
Принял, враз перечеркнув все прошлые обвинения в лизоблюдстве и подхалимстве.
Армия ушла, Москву оставили, а потом вернулись и вернули.
Существовала теория «Золотого моста», который якобы дал Наполеону Кутузов, не препятствуя его отступлению.
Это не так.
Пытались добить изо всех сил, просто на это не было этих самых сил.
Даже голодные и замерзшие французы давали прикурить так, что мало не казалось совсем.
Кутузов выгнал противника с территории страны и вывел войска за пределы границ.
На этом, на самом пике славы, силы его покинули.
Фельдмаршал скончался.
И вот здесь старому лису невероятно повезло, потому что осатаневший от бешенства Наполеон ястребом набросился на врага, и лишь отсутствие у французов конницы помешали сделать разгромы при Лютцене, Бауцене и Дрездене новым Аустерлицем.
Но это уже было после.
И без Кутузова.
А для него – памятники и слава, полный мужчина в походном плаще, небрежно закинутом на плечо, большие, чуть навыкате глаза, подзорная труба в руке.
Победитель.
P. S. На самом деле его заслуга в победе над Наполеоном много больше.
Именно он в 1811 году разбил турок и вынудил их подписать мир, выведя из войны, чем высвободил для борьбы с Наполеоном занятую турками армию.
Бессьер был всегда.
С самого начала, с первых залпов.
Пока был Бессьер – была Империя.
Герцог Истрийский, Маршал Франции.
Император его любил.
Командир гвардейской кавалерии и гвардейских частей.
Армия его ненавидела.
Все началось там, в Италии.
В 1796-м.
Он уже несколько лет служил, когда его полк направили в Итальянскую армию.
Итальянскую армию генерала Бонапарта, который прибыл к ней одновременно с Бессьером.
В первом же бою, при Роверетто, Жан-Батист Бессьер был за храбрость произведен Бонапартом в командиры эскадрона прямо на поле боя.
И назначен командиром гидов, эскорта-охраны генерала.
Которую сам же и создал.
Так родилась будущая Императорская гвардия, ставшая легендой еще при жизни.
Они взяли Италию.
Вырвали ее у австрийцев, избили их с той наглой дерзостью дворовых мальчишек, которым нечего терять вообще.
Именно Бессьер, герой битвы при Риволи, отвезет в Париж захваченные австрийские знамена.
Эта победа принадлежала Массена.
Бессьер и Массена, между ними еще лягут победы, произошедшие и неслучившиеся.
Египет.
Бессьер лез на стены Сен Жан д’Акра и шел пешком через Сирийскую пустыню.
Уже полковник, вел эскадроны в бой за Мюратом при Абукире, и турки были разбиты.
Тайно покидая Египет, Бонапарт забрал его с собой.
В то время, когда 17 брюмера Мюрат вышвыривал депутатов в окна, Бессьер со своими кавалеристами охранял Бонапарта.
Они принесли ему власть.
Маренго.
Они перешли Альпы и шли на помощь Массена, умирающему от голода в осажденной Генуе.
Суворов забрал Италию, швырнул ее, словно перчатку, австрийцам и ушел с войсками домой, умереть.
Пришло время Франции.
Маренго.
Австрийцы били их, и потеряно было все, как бы ни дрались Ланн и Виктор за каждый метр.
Бледный как смерть Бонапарт.
Ревущие орудия австрийцев.
Именно Бессьер повел в последнюю атаку все, что оставалось, кавалерийский эскорт, конных гренадер.
Офицеров штаба Первого консула, всех, кто мог сесть в седло и взять в руки саблю.
Они не смогли разбить австрийцев.
Силы несоизмеримы.
Но они дали те полчаса, спустя которые раздался грохот.
Отдаленный грохот барабанов, гнавший в бой идущие на помощь войска Дезе.
Дезе упал мертвым в первых рядах, а потом эти ряды рванули вперед и вынесли австрийцев на штыках.
Италия на 14 лет стала французской.
1804 год.
Маршал Бессьер. Маршал Франции.
Бессьер ведет в бой кавалерию Императорской гвардии, и они берут русские пушки при Аустерлице.
Сводный гвардейский кавалерийский корпус при Йене.
Безумная атака при Эйлау, когда Мюрат повел их за собой сквозь снежную бурю и они спасли армию.
А потом Испания.
Бессьер разбил две испанские армии, объединившиеся перед боем.
10 тысяч против 30-ти.
Испанцы были разбиты, и две тысячи кавалеристов Лассаля гнали перед собой 25 тысяч испанцев.
«Бессьер посадил моего брата на испанский трон», – скажет потом Император, еще не зная, что этот трон похоронит их всех.
А потом Австрия решила испытать счастье вновь.
И вот тут-то отношения Бессьера и армии испортились в первый раз и навсегда.
Никто никогда не назвал Бессьера трусом.
За всю историю наполеоновских войн в трусости обвинили лишь двух высших офицеров французской армии.
Один из которых до этого был ее героем.
При Эсслинге, отрезанный от своих и окруженный вместе с адъютантом, маршал Бессьер отстреливался из пистолетов, после чего отбивался от атакующих улан саблей.
До тех пор, пока не атаковал Лассаль.
А уже вечером вновь схватился за саблю, едва не вступив в дуэль с маршалом Ланном.
Обвинившим Бессьера в неподчинении приказу.
Маршал Массена растащил их, в ярости и гневе.
На следующий день Ланн был смертельно ранен.
А французская армия отступила на остров Лобау.
Ваграм.
Бессьер вел в бой гвардейскую кавалерию.
Весь первый день, а потом ядро убило лошадь под ним.
Гвардия решила, что маршал погиб.
«Это ядро заставило плакать мою Гвардию, Бессьер», заметил Император.
Ваграм.
Корпус Макдональда наступал, поливая кровью каждый метр.
Гвардейская кавалерия не поддержала его атаку.
Бессьер берег и запретил инициативу, а его самого вынесли с поля боя контуженым.
«А если бы нас отбросили, вы бы тоже нас не прикрыли??!!» – орал потом взбесившийся Макдональд генералу Вальтеру, командиру гвардейской дивизии.
Вальтер молча развернул коня.
1811 год.
Испания.
Фуэнтес д’Оноро.
Массена схватил Веллингтона за глотку.
Кавалерия Монбрена прорвала два из трех каре несокрушимой английской пехоты.
Полторы тысячи англичан бросили оружие, сдаваясь в плен.
Нужно было добить.
800 гвардейских кавалеристов отказались идти в бой без прямого приказа Бессьера.
На глазах так и не сдвинувшейся с места Гвардии Веллингтон подтянул резервы и отбил пленных.
Которые тут же взялись за оружие.
Французы были отбиты.
«Я отвечаю перед императором за гвардейские части и их потери», – сообщил Бессьер Массена.
Армия начала его ненавидеть.
Он украл их победу.
Зачем нужна гвардия, если беречь ее?
Император был в бешенстве.
Бородино.
Гвардия была готова для последнего, решительного, смертельного удара.
У русских уже не было ничего.
Ни сил держаться, ни резервов.
Удара Гвардии не выдерживал еще никто.
Войска были построены к атаке.
Маршал Бессьер изменил ход истории.
Уговорив Императора не посылать Гвардию в бой.
Нет, в этот раз не из жалости к своим людям.
«Нельзя не иметь нетронутый резерв за столько тысяч лье от Парижа», – аргументировал он.
Именно гвардия стала тем ядром, вокруг которого сплотились отступающие и рассыпающиеся французские войска.
Ядро, которое так и не смог раздавить Кутузов.
Они ушли из России и привели в Германию новую армию.
1 мая 1813 года, маршал Бессьер вместе с Императором вел в бой Старую гвардию в сражении при Риппахе.
Ядро разорвало ему грудь.
«Смерть приближается к нам», – задумчиво произнес император, глядя как Бессьера уносят с поля боя. Он не пережил Империю.
Он, Ланн, Дюрок, Бертье, Брюн, Ней и Мюрат.
Спустя семь лет умирающий император завещал сыну маршала Бессьера Наполеону 450 тысяч франков.
И приказал ему жениться на дочери Дюрока.
Он командовал ими на пороге смерти, за порогом смерти, даже теми, кто уже перешагнул этот порог, и их детьми.
Имя Бессьера высекли на Триумфальной арке.
Она примирила маршалов.
Всех.
Кроме Мармона.
26–27 августа 1813 года произошла битва при Дрездене, в которой Наполеон в последний в этой кампании раз вышиб дух из расхрабрившихся союзников в крупном сражении.
А дело было так.
Разбитые при Люцене и Бауцене Россия и Пруссия с успехом использовали перемирие и к началу боевых действий сколотили новую, Шестую коалицию, куда кроме них вошли Англия, ведомая маршалом Франции Бернадоттом Швеция и Австрия дедушки Франца, как говаривал Наполеон своему сыну.
Вот Австрия-то и объявила войну, и Император отправился «бить дедушку Франца» смертным боем, в последний раз попрощавшись со своим ребенком.
У союзников было около 600 тысяч человек в трех армиях против около 200 тысяч у Императора, но это несильно смущало его и несильно успокаивало их.
События развернулись вокруг Дрездена, который Император считал своей важнейшей базой и на который нацелились три союзные армии, сведенные в одну.
Пруссаков, еще совсем недавно шедших с французами в Россию, вел Клейст, австрийцев, сходивших туда же, – князь Шварценберг, несмотря на весь размах мероприятия испытывавший некоторые опасения.
Русские войска вел заменивший покойного Кутузова Барклай, за спиной которого неотступно маячил царь Александр.
Александр после разгрома Великой армии неожиданно возомнил себя крупным полководцем и постоянно метался между состоянием крайней воинственности и панической осторожности.
Главным был Шварценберг, но командовали все кому не лень.
210 тысяч человек с шестью сотнями орудий перли на Дрезден, в котором заперся со своим пятнадцати тысячным корпусом маршал Сен-Сир.
Союзную армию сопровождал прибывший из эмиграции генерал Французской Республики Моро, охотно раздававший советы, как разбить соотечественников.
Его прекрасное настроение слегка омрачалось плевками, которыми его награждал каждый встречный пленный француз, не оценивший переход на сторону врага.
У Императора под рукой было чуть больше 100 тысяч, и он был настроен не просто не отдать город, но и окружить союзников, разделив войска.
Корпус Вандама в 30 тысяч бойцов уже выдвинулся им на перехват, и Наполеон планировал послать вдогонку еще 50 тысяч, чтобы замкнуть кольцо надежно.
Французы были полны решимости расквитаться за все: за Красное, за Березину, за предательство австрийцев и пруссаков.
А потом повстречаться с Бернадоттом и сорвать с него эполеты прямо на поле боя.
Тем не менее разведка доложила, что Дрезден без помощи не выстоит и суток.
Времени на маневры не оставалось, и Наполеон погнал свои 100 тысяч на помощь городу, навстречу вдвое превосходящим силам союзников.
Которые, тем временем, подошли к стенам Дрездена, полуразрушенным, спешно усиленным пятью десятками орудий и людьми Сен-Сира.
Героический Александр Первый рвался затеять штурм немедленно, на пальцах посчитав, что 90 тысяч бойцов союзных армий уж как-то одолеют 15–20 тысяч французов и что тянуть время не стоит.
Шварценберг завывал, что нужно ждать остальных и спешка нужна при ловле блох.
Ему удалось убедить прусского короля и австрийского императора, и надувшийся царь был вынужден уступить.
Союзники подтянули войска и ранним утром 26 августа пошли на штурм пятью колоннами, кто во что горазд, не в 3 утра, как собирались, а кто как получил приказы.
Вышло не очень, и передовые части увязли в боях за городские укрепления, под огнем пытаясь понять, где затерялись предназначенные для штурма лестницы и фашины.
Так прошло несколько часов, а потом день испортился безнадежно.
За час до полудня в город вломился Наполеон со Старой гвардией, шедшей спешным маршем всю ночь.
Остальные корпуса не шли, но практически бежали к полю боя и отставали несильно.
Энтузиазм пропал, как не было.
Шварценберг приказал приостановить штурм.
Александр орал дурным голосом, что нужно не приостановить, а отменить вообще.
Моро хватал за рукава бегающих венценосцев и пытался выяснить, что значит приостановить.
Мирно перекурить прямо под огнем вражеских стрелков под стенами?
Пока выясняли, кто кому Рабинович, выяснилось, что приказы никто никуда не отправил и союзные войска заняли пару редутов.
Вновь обретший боевой дух царь приказал пехоте и кавалерии идти в атаку, но тут на поле появился Мюрат и в атаку перешла французская кавалерия.
Русские войска вернулись на позиции.
А потом наступил вечер, Наполеон вывел свои войска из города и вышвырнул союзников отовсюду, заставив их отойти на высоты вокруг города.
Начальник французского генштаба Бертье в несколько часов раздал исчерпывающие приказы, прибывшие корпуса заняли свои позиции, и французская армия завалилась спать.
В то время как еще вчера собиравшиеся взять Дрезден союзники всю ночь строили укрепления на своих высотах и выясняли отношения.
Все три монарха орали друг на друга и на своих генералов, постоянно аппелируя к злосчастному Моро.
Под утро хлынул ливень, и о ружейном огне можно было забыть.
Все должны были решить штыки и сабли, и это здорово воодушевило французов.
Император отдал приказ, и войска обрушились на занимаемый австрийцами фланг, на котором отирались император Франц, царь Александр и Моро, которого вот-вот собирались назначить главнокомандующим союзников.
Атакой французов командовал Ней, поддержанный Виктором и Сен-Сиром, и молодые новобранцы рвались вперед, в надежде заслужить похвалу Храбрейшего из Храбрых.
По легенде, прибывший посмотреть, как идут дела, Император разглядел в подзорную трубу группу орлов с павлиньими перьями, монархов, гарцующих за австрийскими позициями.
И якобы даже узнал среди них Моро.
С нежностью поплевав на ладони, бывший лейтенант артиллерии Бонапарт лично навел орудие и шарахнул из него, перебив ядром обе ноги Моро.
Так это или нет, неизвестно, но на этом приключения Моро действительно закончились, и последнее, чем он смог навредить своей стране, – был совет, атаковать маршалов по отдельности и никогда – армию под командованием самого Наполеона.
История шутит язвительно, и похоронили Моро в Санкт-Петербурге, напротив могилы Кутузова и недалеко от могилы Суворова, с которым Моро познакомился в Италии ближе, чем хотел.
В честь былых блестящих заслуг его имя выбили на Триумфальной арке, Людовик Восемнадцатый позднее присвоил ему звание Маршала, чем в очередной раз плюнул в лицо остальным двадцати шести, но союзникам в этот день это уже помочь не могло.
Кавалерия под личным командованием Мюрата обошла австрийцев и обрушилась на них.
Австрийская пехота строилась в каре, французы хохотали, напоминая, что стрелять-то нечем.
Где просто прорвали и изрубили, где для убедительности пришлось выкатить орудия, но австрийцы бросали оружие.
Пехота Нея со штыками наперевес ворвалась в занимаемые австрийцами деревни и убивала все живое, что пыталось сопротивляться.
Александр, отчаянно не хотевший вновь быть битым, настаивал на контратаке французской пехоты, но Барклай оказался тем человеком, который сумел сказать «нет» царю.
И отказался отдать приказ к атаке и передать орудия в поддержку, абсолютно категорично будучи уверенным, что это приведет лишь к большему разгрому.
Чем в очередной раз подтвердил разницу между собой и Кутузовым, уложившим при Аустерлице десятки тысяч из нежелания перечить царю.
Союзная армия уходила в завесу дождя организованно, но очень крепко побитая.
Потери составили 15 тысяч убитых, 20 тысяч раненых и 22 тысячи пленных.
Французы потеряли 8 тысяч убитыми и 9 – ранеными.
Корпус Вандама должен был довершить разгром, перехватив союзников, но вот тут-то оказалось, что удача Императора вычерпана до дна.
Вандаму еще предстояли плен, встреча с Александром Первым, презрительный ответ на оскорбления: «По крайней мере, я не убивал своего отца», – и отчаянные попытки уговорить маршала Груши идти на канонаду к Ватерлоо двумя годами позже.
Но это все потом.
А пока что Император объезжал свои победоносные войска, спасшие Дрезден.
Моро бессильно выл, глядя на ампутированные ноги.
Жить ему оставалось десять дней.
19 октября 1813 года.
Злая судьба.
Он мог бы быть королем.
Он был племянником короля.
Не стал.
Он мог бы сдаться.
Его просили, просто умоляли.
Сдаться, лечь на носилки, перевязать рану.
Этому не мешало ничего.
Ничего, кроме гордости.
Ни один маршал Франции еще не сдавался в плен.
Князь Юзеф Понятовский направил коня в воду.
Когда-то, 29 лет назад, он уже переплывал Эльбу.
На спор.
Польский гонор, шляхетская гордость.
На коне, с оружием, под аплодисменты друзей.
Аплодисментов не было.
Разбитая армия, горящие предместья Лейпцига, колонны вражеской пехоты, волнами растекающиеся по улицам.
Не уйти.
Бертье стоял до конца, словно живой хронометр отмеряя секунды.
Последние секунды, в каждую из которых десятки бойцов в бело-синих мундирах успевали вбежать на мост.
Секунды закончились.
Маршал Бертье, начальник генерального штаба французской армии отдал приказ, и саперы подожгли фитили.
Грохнул взрыв, вздыбил, расшвырял доски и камни, взлетел в небо последний мост через Эльстер, отрезая оставшимся путь к спасению.
Враг висел на плечах.
Еще три дня назад он был генералом.
Одним из бесчисленного множества французских генералов.
Император вручил ему маршальский жезл прямо на поле боя.
Поляки кричали, приветствуя своего князя, крик гремел, проносясь над войсками, и красно-белые флажки реяли на пиках улан.
Все рухнуло.
Маршалы Франции не сдаются.
Князь Понятовский направил коня в ледяную воду, сжимая коленями его бока.
Из раны хлестала кровь, мундир намок сбоку, стал горячим.
Сабля бьет по бедру, маршалы не бросают оружие.
Конь плывет, Понятовский из последних сил цепляется пальцами за гриву, еще чуть-чуть, дотянуть, продержаться!!!
Орудия союзников, спешно выкатываемые на позиции, бьют по тому берегу, молча рыдает Ней, глядя, как ему салютуют проходящие мимо новобранцы, почти разбившие ветеранов армий врага.
Закусил губу Мармон, его корпус уничтожен, оставшиеся в живых адъютанты ранены, Мармон смотрит на плывущие по реке остатки моста пустыми глазами.
Мюрат уже попрощался.
Скупо кивнул, разворачивая коня.
Двадцать лет истекли.
Он сделал все, что мог.
Его кавалерия ворвалась на холм, почти дотянулась до ставки Императоров, но почти – это мало.
Кони, кони погибли в России.
Мюрат разворачивает коня, на хмуром лице тень, еще ничего не произошло, но что-то уже легло между ним и всеми остальными, неуловимо, необратимо.
Стали чужими.
Понятовский плывет.
Запекшиеся губы сбивчиво шепчут слова молитвы.
Еще, еще один рывок, ещееее!!!!
Конь вырвался из воды, взбирается на обрывистый откос.
Выстрел.
Маршал Понятовский валится в воду.
За ним бросается офицер-француз, пытается поймать, схватить за руку.
Обоих уносит Эльстер.
«Я бы сделал его Королем Польским, если бы мы победили в России», – скажет потом Император.
Спустя три дня тело Понятовского нашел рыбак.
Похоронили в Лейпциге, а потом, спустя почти год, когда Империя рухнула, возвращающиеся из Франции поляки забрали своего князя с собой, в Варшаву.
Понятовский вернулся домой.
После Австрии, России, Пруссии, Франции.
Польша потеряла себя.
Потеряла давным-давно, запутавшись в прошлом, повисшем на ней, словно оковы.
Потеряла и была вынуждена посылать своих сыновей воевать в чужих странах, под чужими знаменами, с чужими народами за чужие империи.
Так будет продолжаться еще почти два века.
Потом поляки снова обретут свободу.
А потом проснется Гонор.
Вечный круг Польши…
30 марта 1814 года произошло сражение за Париж, закончившее царствование Наполеона.
Император был в 200 километрах от своей столицы, когда шедшие к нему корпуса Мармона и Мортье были по очереди разбиты при Фер-Шампенуазе.
Новобранцы дрались отчаянно, но победить было не в их силах.
Остатки войск, около 20 тысяч, откатились в столицу, где к ним присоединилась Национальная гвардия маршала Серюрье, 10 тысяч человек.
Император рванул на помощь Парижу, но было слишком далеко.
Русские и пруссаки обрушились всей массой.
Сто тысяч человек шли на штурм, не дожидаясь, пока замкнется кольцо окружения.
Французы бились насмерть, контратакуя и отбрасывая противника, союзники напирали, не считаясь с потерями.
4 тысячи французов, 6 тысяч русских и 3,5 тысячи пруссаков, атакующие теряли больше, но это уже было не важно.
В течение дня были заняты все высоты, на них спешно выкатывали орудия и наводили на жилые кварталы.
Номинально командующий обороной города, бывший король неаполитанский и уже явно бывший король испанский Жозеф Бонапарт, поручил маршалам сдать город.
Во избежание жертв.
Жозеф никогда не был бойцом.
Позднее Жером Бонапарт захочет доказать, что он не Жозеф и погубит Императора при Ватерлоо.
Император Александр был непреклонен.
Капитуляция, сложить оружие или к ночи от города не останется и следа.
Маршалы были непреклонны.
Они не опустят знамен и уведут свои войска с оружием, или будь что будет.
Царь согласился.
Блюхера спросить забыли.
В ночь с 30 на 31 марта маршал Серюрье, уже глубокий старик, сжег полторы тысячи вражеских трофейных знамен, хранившихся в Доме инвалидов.
Своими руками сжег пояс и шпагу Фридриха Великого и вышвырнул пепел в Сену.
К утру войска ушли.
Наполеон готовился атаковать.
И тут-то выяснилось, что с мармоном говорил Талейран…
Корпус Мармона ушел совсем в другую сторону, навсегда сделав своего командира синонимом предательства.
Все было кончено.
Но не для всех.
Веллингтон осаждал Маршала Сульта в Тулузе.
Им уже были наплевать на все империи и императоров.
На войну и мир.
Веллингтон хотел взять Тулузу.
Сульт не собирался отдавать.
Они дрались за каждый метр, на всем пути из Испании во Францию.
И 10 апреля, через десять дней после капитуляции не только Парижа, но и Империи, Веллингтон пошел на штурм.
И был отброшен, потеряв 5,5 тысячи человек.
Сульт отбился, потеряв 3 тысячи.
Прибывшие из Парижа гонцы остановили дальнейшую бойню.
На следующий день Веллингтон и Сульт встретились и подписали перемирие.
Сульт оставил город и увел войска.
В следующий раз они встретятся через 14 месяцев.
В бельгийской деревушке Ватерлоо.
Между ними будет всего пара километров, и Сульт будет отчаянно желать сократить это расстояние.
Потом останется сотня метров, а потом из густой травы поднимутся красные шеренги гвардейцев Мейтланда.
И это уже будет концом концов.
Будет еще одна встреча.
Через десятки лет, в Англии.
Они уже оба будут героями легенд, прошлое покажется историями из романов.
Маршал Мармон будет скитаться до конца жизни.
Маршал Мортье будет убит при покушении на французского короля.
Но это все потом.
А пока толпы парижан облепили балконы и крыши домов.
В Париж, с трубами и барабанным боем, вступали войска, ведомые Александром Первым.
Русские пришли.
Этот раз был последним.
Самым последним.
Последняя победа.
Ни один человек в мире этого не знал.
16 июня 1815 года.
Французская армия атаковала пруссаков Блюхера у Линьи.
Немцев было 90 тысяч, у них было 220 орудий.
Император имел под рукой 68 тысяч бойцов и около 150 пушек.
«Будем забирать у них прямо в бою», – сообщил он своим, и те согласно кивнули.
Не поддакивая кивнули.
Так привыкли.
Так делали всегда, 23 года подряд, с того момента, когда вся Европа пошла войной на революционную Францию.
Они успели похоронить Революцию, забыть ее, провозгласить Империю, потерять ее и снова обрести.
А привычки остались еще те, революционные.
Они все знали об этом и никогда не вспоминали вслух.
Просто знали и всё.
68 тысяч против 90.
Атаковать.
Вперед, за 13 год, за Лейпциг, за утонувшего в Эльстере Понятовского, за угрозы расстрелять Париж из орудий, за всё.
За все, что веками стояло между французами и немцами и будет стоять, пока люди берут в руки оружие.
Ней получил приказ выбить англичан из Катр-Бра.
Сбросить их к дьяволу, развернуться и идти во фланг Блюхеру.
Чтобы не ушел никто.
Прусская армия должна была умереть в этом городке, вся, до последнего человека.
На помощь Блюхеру двигался корпус Бюлова, еще тридцать тысяч.
Прусская армия была готова умереть в этом городке, вся, до последнего человека.
Пока собирались друг друга уничтожать, в гости к пруссакам заехал Веллингтон.
По-английски заехал, не сильно здороваясь и не особо прощаясь.
Посмотрел, покрутил длинным носом и деликатно намекнул Блюхеру, что лично он бы с такой позиции давно удрал.
Блюхер был стар, свиреп и ненавидел.
Ненавидел французов так, как-только можно ненавидеть.
Веллингтон приложил пару пальцев к краю шляпы, пожелал держаться и хорошего настроения и уехал перекусить и посмотреть, как маршал Ней испоганит все под Катр-Бра.
В 2.30 дня французы атаковали.
Рванули вперед, плотными массами, пехота и кавалерия.
Артиллерия лупила так, будто хотела зарыть пруссаков в землю.
Корпуса Жерара и Вандама шли в лоб.
Вандам вернулся из плена.
Это он швырнул в лицо Александру Первому: «По крайней мере, я не убивал своего отца».
Ему не то что нечего было терять.
Он больше не собирался ничего терять.
Трижды французы врывались в Линьи, и трижды пруссаки их выбивали.
В четвертый раз ворвались и уже не ушли.
Кавалерию вели Пажоль и Экзельманс.
Пройдет месяц после Ватерлоо, уже второй раз отречется Император и второй раз рухнет Империя, но эти двое атакуют прусскую кавалерийскую бригаду при Роканкуре и разобьют ее.
Пруссаки несли колоссальные потери, но с трудом держались.
Ней не пришел.
Застрял при Катр-Бра, дождался, пока Веллингтон пригонит туда войска, и бессмысленно бился лбом в закрытую дверь.
Захлопнуть ловушку для немцев было нечем.
Маршал Сульт отдавал нечеткие приказы.
Ему было непривычно и неуютно на месте начальника генерального штаба, и тень покойного Бертье все время стояла за спиной.
Корпус Д’Эрлона, 25 тысяч человек, весь день будет маршировать от Линьи до Катр-Бра и обратно и не вступит в бой ни там ни там.
К вечеру немцам уже не на что было надеяться.
Резервы закончились.
И десять тысяч бойцов Императорской гвардии построились для атаки.
Хлынул ливень, гарь и дым сделали небо черным, как в ночи.
Гвардия двумя колоннами, поддержанная тяжелой кавалерией Груши ворвалась в Линьи.
Пруссаки были смяты.
Блюхер мрачно хлебнул водки.
Он всюду таскал ее за собой, водку и трубку, и переставал пить лишь затем, чтобы затянуться.
Старик, гусар, 72 года.
Он не собирался уходить отсюда побитым.
Фельдмаршал махнул рукой, подзывая адъютанта, и за его спиной начала строится для атаки прусская кавалерия.
Еще раз хлебнув из фляги, Блюхер зачем-то потрепал лошадь по холке и покрутил в руке саблю.
Вытянул в руке, указывая на гвардейскую колонну возле старой мельницы, и сорвал коня в галоп.
Черная лавина с ревом устремилась за ним.
Гвардия даже не построилась в каре.
Колонна просто ощетинилась штыками и подалась навстречу несущимся пруссакам.
Ну, давайте!!!
Не дали.
Из-за гвардейских рядов вырвалась французская тяжелая кавалерия.
Кирасиры ударили по пруссакам, вышибли из них дух, встряхнули, проволокли по полю.
Французский сержант выбил Блюхера из седла.
Раненый старик упал, придавленный лошадью, и кирасиры дважды промчались по нему, добивая остатки прусской кавалерии.
Неизвестно, как сложилась бы история мира.
Но у Блюхера был адъютант.
Отбивший его у налетевших французов, зашвырнувший, бесчувственного, в седло и увезший с поля боя.
Не разбитая, но очень крепко побитая прусская армия отступала, унося с собой своего потерявшего сознание командира.
20 тысяч пруссаков остались лежать в грязи, хлестал ливень.
Французы потеряли 10 тысяч.
Нужно было атаковать.
Бросить кавалерию, как всегда, гнать, рубить, преследовать, не давать пощады и спуску.
Император впал в оцепенение.
Ступор, погубивший все и вся.
Лишь на следующий день маршал Груши, последний Маршал Империи, получил приказ.
Взять свой корпус и догнать пруссаков.
«Сделайте это», – приказал Император.
Больше они никогда не увидятся…
Ватерлоо.
Трубы пели.
Не играли, не трубили, но рвали душу в куски, пытаясь передать дрожь ожидания и желание броситься вперед.
Барабаны грохотали.
Не дробь, не ритм, но волна бьющих прямо в сердце и вместе с ним ударов.
Ветер рвал флажки на пиках Красных улан Гвардии, и поляки до боли в пальцах сжимали древки, предвкушая азарт натиска и удара.
Лица сияли.
У всех сияли – от рядовых, бесконечными бело-синими шеренгами вытянувшихся вдоль поля, до маршалов.
Горит медью на солнце рыжая шевелюра Нея, ухмыляется Сульт, улыбаются Друо и Д’Эрлон.
Улыбается Император.
Все свои, все рядом.
Как в старые добрые времена.
Сейчас ударит орудие, и знамена рванут вперед, туда, на холм.
Пехота возьмет англичан в штыки, кавалерия прорвется за гребень – и уже ничто не остановит их.
Развеваются на ветру конские хвосты на шлемах драгун, гигантами застыли в седлах кирасиры, протягивают друг другу фляжки конные егеря.
Застыли колонны Гвардии, побатальонно стоят, безмолвно, но пляшут в глазах искры.
Сегодня!!!
Волынки выли.
Не играли, не наяривали, но рвали душу в куски, словно холодными шотландскими ветрами забираясь под мундир и леденя сердца.
Барабаны рокотали.
Не гремели, отмеряя шаг, но низким гулом накрывали своим боем шеренги, будто заковывая их в невидимые цепи.
Лица хмуры.
Отступать некуда.
Позади Брюссель, за ним только море.
Сомнет, растопчет эта стальная лавина, вобьет в землю и пройдет катком.
Мрачно стоят шотландцы.
Тяжелые палаши, ружья у ног, выгоревшие под солнцем лица и грубые пальцы перебирают перевязи на груди.
Ирландцы пьяны.
Коннахтские рейнджеры, они б с большим удовольствием погнали бы англичан, и много ирландцев там, на той стороне поля.
Но они на этой.
Тут и умрут, и англичане знают, что пока они стоят, можно быть спокойными.
Да, они уже пьяны, с самого утра, но кто видел ирландца трезвым?
Мрачен Аксбридж.
Лорд Аксбридж, обратились бы к нему, но сегодня не до титулов.
Просто Аксбридж.
Мрачны Гордон и Пэк, хмуро глядят на своих горцев.
Мрачны Пиктон и Понсоби, оба умрут до заката, но и это не заставит их улыбаться солнечному утру.
Холоден Веллингтон.
Холоден, равнодушен и надменен.
Даже все силы ада, соберись они на той стороне, не заставят его признать, что ему страшно.
Тонкая красная цепочка на гребне холма, и плотные массы за гребнем.
Заняли ферму, зарылись в песчаный карьер, заперлись в Угумоне и рассыпали стрелков в роще перед ним.
Готовы.
Огонь!
Орудие рявкнуло, изрыгнуло пламя, откатилось назад.
Да, надо было начинать обстрел еще в 6 утра, но Друо переживал, что земля мокрая после дождя, увязнут пушки.
Дождались одиннадцати, подсохло, теперь можно.
Словно ожившая, открывает огонь батарея за батареей.
Сверкают на той стороне едва различимые каски британских артиллеристов, ответили, за ними не пропадет.
Взревели барабаны, качнулись вперед знамена, дрогнули колонны.
Дивизия Бонапарта!
Звучит по-революционному, как-тогда, двадцать лет назад!
Но Бонапарт другой, это Жером, младший брат.
Ему нужна слава, он устал быть в тени, пусть вся Армия видит, как Брат вручит ему маршальский жезл на поле боя!
Он уже был королем, королем крошечной Вестфалии, пустого места.
Это ничто, и в ничто превратилось, но он хочет большего!
Там, за этой треклятой рощей, Угумон, замок, ферма, какая к дьяволу разница!!
Брат приказал отвлечь англичан, но он пойдет дальше!
Они выломают ворота, взберутся на стены и вырежут всех, кто не бросит оружие!
Брат увидит, увидит вся Армия, ему нужна его, лично его победа, и его дивизия шагает сквозь рощу, и барабанный бой гонит ее вперед!
Голландские стрелки ведут огонь.
Егеря рассыпались в роще, выцеливают бело-синие фигуры, пробирающиеся между деревьев.
Им не выстоять в штыки, французы сметут, раздавят и не заметят.
Но они ведут огонь, шаг за шагом отступая к Угумону.
На стенах англичане.
Красные мундиры пятнами крови на сером камне стены.
Гвардейцы, Первый батальон британской гвардии.
Хмурые: сегодня им приказано умереть здесь.
Барабаны ускоряют дробь, усиливают ее до бешеного ритма.
Рев, и первая волна, приставив лестницы, устремилась на стены.
Грянул залп, ударили в ворота топоры…
Император чуть кривится.
Дивизия Жерома Бонапарта ввязалась в бой по-настоящему, всерьез.
Ничего, сейчас Веллингтон снимет часть войск с центра, пошлет помощь, ослабит позиции.
Веллингтон чуть кривится.
Он не пошлет войска на помощь гвардейцам.
Все умрут там, где стоят.
Нет войск, и не будет помощи.
Никому и ниоткуда.
Если только Блюхер не придет.
Они все умрут здесь.
Артиллерия ревет.
Друо командует, и батареи обрушивают залп за залпом по позициям англичан.
Земля вязкая, ядра не разлетаются осколками, зарываются в грунт.
Но те, что долетели, подбрасывают красные фигурки, расшвыривая их в стороны.
Пора!
Корпус Д’Эрлона построен для атаки!
Удар в центр, дивизии поднимутся на холм, вышвырнут англичан с фермы Ла-Э-Сент и прорвут центр англичан.
Вперед!
Д’Эрлон строит корпус тараном.
16 тысяч бойцов, плотная масса, шаг за шагом вперед!
Бьет английская артиллерия, потери ужасны, но они смыкают ряды.
Бригада ганноверцев разбита и бежит, убит Пиктон, так и не сменивший свой джентельменский цилиндр на что-то модное, с плюмажем.
Смерть упустила его в Испании, но нашла тут, на бельгийских полях.
Шотландцы шагают вперед, навстречу врагу, перешагивают через командира, и бело-синее перемешивается с красно-черным.
Шотландцев рубят.
Ревут волынки 92-го полка.
Ревут, визжат, надрываются, захлебываясь.
Падают волынщики, пришло время шотландцев!
Англия, ненавистная Англия пригнала их сюда выгнать французов из Бельгии, и они не побегут на глазах англичан!
Пора!
Аксбридж, лорд Аксбридж привстает на стременах!
Пора!
Воет труба, трубач надрывается, вкладывая все силы в сигнал!
Английская тяжелая кавалерия обрушивается на корпус Эрлона.
Лейб-гвардия, Ирландский полк и Шотландские серые, Понсоби ревет, и вслед за ним ревут еще тысячи глоток!
«Вперед!!!»
«Scotland Forever,» – ревут горцы 92-го полка, их подхватывают кавалеристы Шотландских серых, и они мчат вниз, к подножию холмов, вперед!
Эрлону не перестроиться.
Слишком плотные массы, батальонным колоннам не развернуться в каре!
Англичане рубят, потери чудовищны, колонна откатывается, разбитая, теряя убитых и пленных.
Пора!
Император не улыбается.
Он давно не улыбается толком, нечему улыбаться.
Он немного зол и чуть менее равнодушен, чем всегда.
Уланы!!
Вырывается вперед французский горнист, трубит, и уланы ощетинившимся пиками смерчем срываются с места.
За ними кирасиры, уланы легки, нужен удар, им одним не одолеть англичан.
Надрывается британский трубач, пытаясь собрать рассыпавшуюся по полю британскую кавалерию.
Азарт, увлеклись, рубят бегущих.
Прорвались к орудиям, французские артиллеристы дерутся штыками и банниками от пушек, выбивают из седел.
Удар!!
Уланы налетают волной, сносят, пронзают пиками, англичане разбиты, и кони несутся прочь, волоча зацепившихся за стремя всадников.
Понсоби убит, Аксбридж воет в седле, глядя, как французы рубят его кавалерию.
Угумон.
Им уже наплевать, что вокруг.
Император и Веллингтон уже послали им все, что могли.
«Убейте друг друга, и ни шагу назад каждый!»
12 тысяч внутри, 14 тысяч снаружи, Жером в первых рядах, но падают все, кроме него.
Ворота выломаны, прорвались во двор, и саперы рубят все живое вокруг!
Казалось – уже, но англичане набрасываются красной сворой, рвут на части, грызут зубами!
Убиты все, только мальчишка-барабанщик забился в угол.
Его не трогают, сиди, барабань.
Пруссаки!!!
Из леса выходят пруссаки!
Не Груши!!!
«Где Груши?» – кричит Император?!!!
«Я послал гонца!» – багровеет лицом Сульт!
«Бертье послал бы сто гонцов!!!», – кричит Наполеон!!
Оба молчат, задыхаются от бешенства.
Место Сульта не здесь, не в штабе.
Это он должен вести в бой корпус, он бы давно вышвырнул англичан с холмов, взял этот чертов Угумон, и они гнали бы их на Брюссель!
Бертье мертв.
Они оба это знают, знают, что тут только они.
Не будет мертвого Бертье, не будет предателя Мюрата, не будет оставшегося в Париже Даву.
Не будет Ланна и Бессьера, они давно мертвы.
Никого больше не будет, только они, разбитая пехота Д’Эрлона, застрявший черти где Груши, беснующийся Ней, горящий изнутри огнем, и безмолвные шеренги гвардии.
Кирасиры, драгуны, карабинеры, шеволежеры, уланы, егеря, еще есть чем бить!!
Англичане, вцепившиеся в свои проклятые холмы.
И пруссаки, волна за волной прущие из леса Фришермон.
На Плансенуа!!
Во фланг и тыл.
Плансенуа горит.
Десять тысяч, Молодая гвардия, вышибли пруссаков прочь.
Граф Лобо командует корпусом, все зависит от них, и они держатся.
Но из леса выходят и выходят войска, уже тридцать тысяч немцев – и деревня снова их.
Еще шаг, и они нанесут смертельный удар во фланг.
Пора!
Звучит приказ и два батальона Старой гвардии идут на Плансенуа.
Никакой стрельбы, никаких пленных, никаких барабанов.
Мерный шаг, в штыки.
Немцы бегут, и гвардейцы убивают их, молча, держа строй.
Пора!
Друо выжимает из артиллерии все!
Орудия ревут взахлеб, на позициях англичан ад.
Веллингтон молчит.
«Дайте мне ночь или пруссаков», – беззвучно шептал он еще час назад.
Пруссаки пришли, но им не успеть.
Приказ: «Сто шагов назад.
Ни шагом больше!»
Красная линия подается назад, за гребень холмов, прочь от артиллерийского огня.
«Порааааа!!!»
Ней ревет, выпрямившись на стременах в полный рост!!
В руке сабля, никаких сейчас маршальских жезлов!!
Жезлы снова в солдатских ранцах, за спиной, хрен с ними, с жезлами!
Англичане дрогнули, сейчас или никогда!!
Ней ведет кавалерию, сначала часть, потом возьмет всю!
Все, все, что осталось у Франции, за спиной Нея!
Он увлечен, он горит, он забыл про пехоту, про все на свете!!
Сейчас или никогда!!
«Вперед, – ревет он Эрлону, – сейчас или никогда!!
Бурбоны нас повесят!!!»
Не повесят, и не нас, расстреляют лично его.
Но это потом.
А сейчас – вперед!!
Волна за волной, кирасиры и карабинеры, вперед!
Ударить, пиками улан вскрыть каре, бронированным кулаком кирасир шарахнуть дрогнувшие ряды, выслать вперед егерей, рвать на части строй, рубить и колоть!
Ров.
Кони летят, спотыкаясь, кувыркаются, всадники перелетают через их спины и падают.
Вперед!
Волна за волной, англичане построились в каре, обычно одна атака!
Пан или пропал!
Волна за волной, несколько часов, раз за разом!
Взято пять знамен, волна за волной, под Неем убито пять лошадей, он ревет, но англичане стоят.
Ирландцы пьют, нагло ухмыляясь Веллингтону.
Герцог касается шляпы кончиками пальцев, салютуя…
Волна за волной!
Вал тел перед каре, люди, лошади.
Британской кавалерии уже нет, и сейчас не будет французской, но никто не уйдет.
Никто, кроме бельгийцев.
Бельгийцы бегут, бегут с поля боя целыми бригадами, разворачивается и мчит прочь бельгийская квалерия, и Принц Оранский потом сам поставит себе памятник, пытаясь стереть позор.
Пушки взяты!
Раз за разом взяты, волна за волной, но нет молотков и гвоздей!
Всегда были, а сейчас нет, и нечем заклепать орудия, заткнуть им глотки.
Волна за волной, и каждый раз, когда французская волна откатывается назад, английские артиллеристы выходят из каре и ведут огонь.
Только картечь, никаких ядер.
В упор.
В Угумоне убивают друг друга.
Император очнулся.
Ней убил кавалерию.
Срочно пехоту в центр!
Остатки корпуса Д’Эрлона, все, что еще можно собрать, вперед!
Ла-Э-Сент взят, больше никаких укреплений впереди, только холм и англичане!
И немцы, полк за полком выходящие из леса…
Пора!!
Гвардия, вперед!
Звучит приказ, и батальоны строятся для атаки.
Ухмыляясь Веллингтону, ирландцы пьют на своих позициях.
Коннахтские рейнджеры, уже меньше половины.
Ни шагу назад.
Справа от них пьют шотландцы, Черная стража.
Они с ирландцами ненавидят англичан больше, чем французов, но так уж вышло.
Сегодня так.
«Откуда у них столько спиртного?» – проносится в голове Веллингтона, и он сам удивляется этой мысли.
В Угумоне убивают друг друга.
Гвардия идет!
Ней ведет последнюю атаку, сейчас или никогда!
Всего лишь пять батальонов, зачем-то оставили резервы по пути.
Меньше половины, а надо было бросить все.
Проносят генерала Морана.
Раненого, на носилках.
«Мы наступаем!!» – орут ему гвардейцы, и он салютует им, теряя сознание.
Снова бьют барабаны.
Марш Гвардии, похоронный марш, а кто кого похоронит – решится сейчас, вон там, на холме.
Две тысячи шагов.
Бьет артиллерия, ядра косят ряды.
«Сомкнуть ряды, вперед!»
Взошли на холм, первая линия прорвана!
Англичане разбиты, рассыпаются целые бригады!
Осталась лишь цепочка, еще удар!!
Пора!!
Веллингтон возвышается на холме.
Копенгаген ржет, встает на дыбы.
Встает в стременах Железный Герцог, поднимает в руках шляпу, машет ей.
Пора!!!
«Пора, Мейтланд, – кричит Веллингтон, во всю силу легких!!! – Пора!!!»
Английские гвардейцы поднимаются из травы.
Красные, ровные, безмолвные шеренги.
Залп.
Залп, залп, залп.
В три шеренги, так, как умеют стрелять только англичане.
Весь мир обрушится, рухнет в ад, английские шеренги будут стрелять.
Залп за залпом.
Ударила артиллерия.
В упор, картечь, ряды разорваны и бело-синие мундиры залиты кровью.
Залп.
Волна медвежьих шапок качнулась и дрогнула.
Залп!
Одна, вторая, третья фигурки пятятся назад.
Залп!
Шаг назад, еще один, еще!
Залп!!
Отступают.
Крик над полем, душераздирающий крик.
Гвардия разбита!
Волна!
Черная волна хлынула из леса!
Блюхер пришел!
Реют черные знамена, прусские уланы и гусары берут в галоп.
Горит Плансенуа.
Залп!!!
В Угумоне убивают друг друга.
Каре гвардии замерли на плато.
Бежит сломавшаяся французская армия.
Обезумевшие солдаты, офицеры, добивающие раненых лошадей.
Залп!!
Английская пехота спускается с холмов.
Воют волынки шотландцев, ухмыляются пьяные ирландские рожи!
Веллингтон ухмыляется в ответ, сегодня можно.
Залп!
Ней воет на отступающие войска.
Обломок сабли в руке, сорванные эполеті, обгоревший мундир.
«Я хочу умереть здесь», – воет маршал.
Хватает за плечи, швыряет обратно.
Хохочет, подняв лицо к свинцовому небу: «Смотрите, как умирает Маршал Франции!!!»
Залп!!!
В Угумоне убивают друг друга.
Император хочет умереть здесь.
Прямо здесь, в каре Старой гвардии.
Умереть, закрыть глаза и не знать, чем все закончится.
Здесь и сейчас!!
Залп!!
Французские артиллеристы молчат.
«Заставьте их стрелять», – бросает Император Гурго.
Адъютант мчит к батарее.
«Почему молчат пушки??!!!»
Крик бьет по ушам.
«Остался один залп, – отвечает Друо.
Мы просто стоим возле орудий, хотим дать Императору время уйти».
«Залп!!» – ревет Гурго.
«Залп», – холодно командует Друо.
Залп!!
Аксбридж, лорд Аксбридж, шатается в седле.
«Господи, я потерял ногу», – цедит он сквозь зубы.
«Господи, да», – выдыхает Веллингтон.
Падает с седла Аксбридж, адъютанты подхватывают его возле самой земли, уносят.
Веллингтон провожает взглядом.
Они ненавидят друг друга, между ними личное.
Много личного.
Но не сегодня.
Залп!
Пруссаки ворвались в Плансенуа.
Гвардия не бежит, Гвардия умирает на улицах.
Пленных не берут, никто и не сдается.
Немцы добивают раненых, колят штыками.
Никакой пощады.
В Угумоне убивают друг друга…
Залп.
Императора насильно затолкнули в карету.
Эскорт, остатки кавалерии не по зубам союзникам.
Последнее каре на плато.
Батальон Камбронна, Старая гвардия.
Они не уйдут с этого проклятого поля, они пришли сюда не для того, чтобы вот так уйти, и они не уйдут.
Залп!
Офицер с флажком на пике подъезжает к строю.
Красный мундир, рука на перевязи.
Фельдмаршал Веллингтон предлагает сложить оружие.
Битва проиграна.
Гвардия молчит.
Молчат англичане, молчат шотландцы, молчат стрелки в зеленых куртках, молчат пьяные ирландцы.
Не ухмыляются больше.
Они заслужили себе памятник на этом поле, и его поставят там, где они держали центр английских позиций.
«Дерьмо!» – орет Камбронн поверх медвежьих шапок гвардейцев.
Из красных шеренг выкатывают орудия.
Залп!!
В Угумоне убивают друг друга.
Веллингтон едет по полю.
Опускается ночь, французская армия исчезла, лишь мертвые, колоннами и шеренгами лежащие на поле, напоминают о ней.
Шотландцы зажгли костры.
В свете огня появляется фигура в плаще.
Откинут капюшон, седые усы, трубка в зубах, картуз.
Блюхер подает руку Веллингтону.
Все.
В Угумоне убивают друг друга.
Шквал.
Шквал дождя обрушивается на поле, стирает лунный свет, топит в грязи кровь и смывает ее с холмов.
В Угумоне наступает тишина.
Тишина.
Все…
В этот день, 4 апреля 1817 года, умер герцог Риволи, князь Эсслингский.
Маршал Франции, «любимое дитя победы».
Андре Массена.
Когда говорят о наполеоновской легенде, мало кто перечисляет все два с лишним десятка маршалов.
Вспоминают самых известных и знаковых.
Массена не забывают назвать никогда.
Он был контрабандистом из Ниццы.
Он им и оставался всю жизнь, вечно встревая в какие-то схемы, протягивая руки к лежащему плохо и лежащему хорошо.
Когда Наполеон прибыл в Итальянскую армию, Массена уже был знаменит.
20 лет службы, он был из тех генералов, которые выступили против тощего выскочки.
И которые склонили перед ним головы.
А потом гордо вскинули, и ничто не смогло их остановить.
Первая Итальянская кампания.
Раздетые и голодные солдаты второстепенной армии ворвались в Италию, ведомые такими же молодыми и голодными генералами.
Они били австрийцев порознь и вместе, 6 дней, 6 побед.
Времена славы, и они в ней купались.
В Париж неслись курьеры с трофейными знаменами, города открывали ворота и встречали овациями.
Потом был Египет, куда отправился Наполеон, и Швейцария, где Массена был последним, кто стоял между Суворовым и Францией.
Он разбил корпус Корсакова, и суворовский поход был обречен.
Русские отбросили французов и ушли, унося с собой золотой эполет, сорванный в битве с Массена.
Осада Генуи.
Они съели собак и крыс, съели все, что не доели крысы, но не сдавались.
Массена держался до тех пор, пока Первый консул не перешел Альпы.
А потом было Маренго.
Маршал Империи.
Испания.
Австрия.
«Кто не видел Массена при Эсслинге, тот не видел ничего», – говорил потом Император.
Деревушка Асперн переходила из рук в руки десять раз.
Адъютанты стояли в очередь на смерть, один за другим уносясь к войскам с приказами.
А потом рухнул понтонный мост, и смертельно раненого Ланна пронесли к лодкам.
Отступлением французских войск командовал маршал Массена, и они отошли на остров Лобау, не победившие, но и не побежденные.
Ваграм.
Накануне Массена свалился в какую-то яму и не мог ходить.
В бой его везли на коляске, и она металась по полю, исчезая в клубах дыма и выныривая между кавалерийских дивизий.
Сначала они выдержали удар австрийцев, потом Даву смял фланг, а после построенные в чудовищный таран войска Макдональда прорвали строй и принесли ему маршальский жезл.
Испания.
Он выгнал оттуда Веллингтона и гнал его в Португалию.
Оставалось лишь чуть-чуть, напирали и вдруг уперлись в линию Торрес-Ведрас.
Непреодолимые укрепления англичан.
Веллингтон знал.
Знал заранее.
Их было не взять.
Массена ждал, искал брешь, но ее не было.
Пришлось уходить.
Император ждал от него большего.
Последние годы он стоял в стороне.
В стороне от всего.
Его время ушло.
Неравнодушным оставил лишь суд над Неем.
Маршал Массена презрительно отверг права собравшихся судить маршала Нея.
Но это уже ничего не меняло.
Залитая солнцем площадь Ниццы.
Пустая, ровная, как плац, фонтан, лавочки.
Массена стоит, будто жмурясь на свет, на эполетах сидят голуби, у подножия – арабские мальчишки.
На каменной стелле доски с выбитыми именами побед.
Маршал вернулся домой.
5 мая 1821 года, со словами «Франция, армия, авангард» на острове Святой Елены умер Наполеон Бонапарт, генерал Бонапарт, как его называли англичане, император Наполеон, как требовал от них он сам.
Это было необходимо.
Для того чтобы быть, нужно было умереть, таков закон жанра.
Масштаб Наполеона не в количестве дивизий и орудий, которыми он оперировал, и не в размерах управляемых территорий.
Он видел, чувствовал, интуитивно хватал ту нить, которая тянула весь клубок.
После разгрома при Ватерлоо он отказался от дальнейшей борьбы.
Можно было, французские рабочие рвались в бой, сотрясая улицы Парижа требованиями дать им оружие.
И армия была, Груши увел свой корпус за Луару, и уже много позже Ватерлоо генерал Экзельманс разбил бригаду пруссаков, неосторожно прущую к Парижу при Роканкуре.
Союзники входили на французскую территорию очень осторожно, с опаской, хорошо помня, как их избивали там же год назад.
Не было воли, нужно было искать какое-то другое решение.
Бежать или сдаться?
Можно было бежать.
Америка была местом, где нашли себя многие эмигранты из его окружения, флот был готов прорвать блокаду англичан.
Бежать и сеять брюкву на ферме?
Чтобы так и записали в учебниках истории?
Император, а впоследствии фермер?
Всякая грандиозная эпопея должна закончиться трагически, поэтому он сдался и с удовольствием наблюдал, как ненавистные англичане сами облагораживают его образ, придавая ему черты мученика.
Бежать со Святой Елены?
В принципе, тоже мог.
Отчаянные бонапартисты день и ночь вынашивали планы побега, один изощреннее другого.
Они просто не могли поверить в то, что все закончилось, оборвалось тогда, когда они еще полны сил и готовы в бой.
Но… Бежать с Эльбы – это драма. Бежать с Елены – это фарс.
Затеряться в неизвестности, доживать где-то свой век.
Наполеон не бежал.
И спешно надиктовывал свои мемуары и знаменитое Завещание, которое должно было подвести итог тому, что он мог сделать сам.
А остальное напишут поклонники и критики.
Нужно было немного.
Все рассказать, объяснить и оправдать, заклеймить предателей Мармона, Бернадотта и прочих, поддержать верных.
Указать на те ошибки, что можно было признать, и попытаться скрыть те, что признавать не хотелось ни за что.
6 долгих лет Император вел сам с собой битву при Ватерлоо, ища ошибки других и возлагая на них свою вину.
Расстрел герцога Энгиенского, недобитая Пруссия, Испанская и Российская кампании, потерянный Париж и Ватерлоо, было о чем подумать и что вспомнить.
Его братья и сестры, вечно недовольные им герцогини и короли были в полном порядке.
Очень богатые люди, со всеми в хороших отношениях, для них эта история закончилась просто.
Брат всех подвел.
Мать всю жизнь откладывала деньги, предполагая, что они будут на тронах не вечно.
Все дела были закончены, оставалось только умереть, швырнув потомкам намек на насильственную смерть от отравления.
И ждать, ждать возвращения в Париж.
В этом он был не просто уверен, не сомневался.
К концу Первой империи маршалы устали.
Нет, безусловно, каждый из них по-прежнему стоил тысяч и тысяч, безусловно, совсем еще не потух блеск в глазах и даже поражения в кампаниях 1812–1814 годов их не сломили.
Железные люди.
Просто они уже давно были маршалами, понимаете?
Давно, и выше уже не было ничего, маршальский жезл, ранее так маняще тяжелеющий в солдатском ранце за спиной, давно был в руке.
Выгорел на солнце, перемерз в стужу, почернел от пороховой копоти.
Стал чем-то привычным, само собой разумеющимся.
А ведь именно этой, отчаянной жажды им завладеть так не хватило для последнего рывка.
Надо было гнать всех маршалов и заменить их генералами, нечто подобное приписывают Наполеону, пытаясь передать его запоздалый взгляд на кадровый вопрос.
Всех, не всех, но была огромная, бесконечно длинная линейка запасных, генералов, готовых перевернуть мир, чтобы сомкнуть пальцы вокруг расшитого золотыми пчелами цилиндра.
Одним из них, гордостью французской армии в целом и легкой кавалерии в частности, был генерал Лефевр-Денуэтт, легенда своего, богатого подвигами времени.
Будущий граф Империи, дивизионный генерал и командир конных егерей Императорской гвардии ушел в армию в год Революции, в 1789-м, в 16 лет.
Воевал на Рейне и в Италии, как раз во время суворовского похода, когда французы отступали, отчаянно сражаясь в каждой попытке устоять.
Маренго встретил адъютантом Первого консула.
Был тот момент, когда потеряно было уже все и в бой шли все – и офицеры штаба, и жандармы консульской охраны, – все, кто мог сидеть в седле и держать в руке саблю.
Никто не верил в чудо, но верили в Дезе и к вечеру спали нераздевшись на сваленных кучей австрийских знаменах.
Потом кампания 1805 года, Аустерлиц, и Лефевр-Денуэтт получил свои первые генеральские эполеты, командуя драгунской дивизией.
Нужно было очень много, чтобы получить звание, кто не верит, почитайте Марбо, как долго он ждал свой генеральский чин и как невероятно он выскользнул из рук, когда уже был присвоен.
Потом Испанская война.
Денуэтт командовал егерями гвардии, когда наткнулся на английских драгун на переправе под Асторгой.
Ранение.
Пять лет английского плена.
Пять долгих лет.
А потом он сбежал и украл лодку.
И на этой лодке переплыл Ла-Манш.
Так не делал никто.
Кампания 1814 года, до самого конца.
Когда конец наступил, именно Лефевра-Денуэтта Наполеон выбрал для командования эскортом, с которым проехал по стране в ссылку.
Многим уже нельзя было доверять.
Денуэтту можно было всегда.
Год на службе Бурбонов.
Узнав о высадке императора, Денуэтт поднял свой полк и двинул его навстречу своему командиру.
Линьи и Ватерлоо.
Дивизия легкой кавалерии Старой гвардии, конные егеря, герои бессчисленных картин и оловянных миниатюр.
Если приедете в Ватерлоо, вам покажут позиции английских каре, у которых легли егеря Денуэтта.
Отступление за Луару.
Смертный приговор, проскрипции, бегство в Америку.
Денуэтт хотел домой.
22 апреля 1822 года корабль, на котором он плыл в Нидерланды, попал в шторм у берегов Ирландии и затонул.
Не всем дано пересечь Ла-Манш на корабле.
Но только он смог на лодке.
Маршалы молчали.
Свечи горели, блики играли на золоте орденов и эполет.
Абсолютная тишина, ни звука.
Офицеры союзников переглядываются, пруссак нетерпеливо вскидывает голову.
Капитуляция!!!!
Стоящий у окна человек поворачивается, ледяной взгляд равнодушен:
– Амнистия всем.
– Условия ставит король!!! – голос пухлого барона, молодого эмигранта, вернувшегося, уехавшего и снова вернувшегося, срывается на крик.
– Это условие, чтобы стать королем, – равнодушно отвечает человек с ледяным взглядом.
Маршал Макдональд покашливает, обращая на себя внимание:
– На Париж идут три армии, мы возьмем город…
Даву равнодушно смотрит в окно.
Молчит.
– Возьмите.
Маршалы молчат.
Маршал Даву, единственный из всех маршалов, не присягавший Людовику Восемнадцатому, требовал амнистии.
Не для себя.
Он не присягал королю.
Для тех, кто присягал и сломал присягу во время Ста дней.
Для Нея, для Сульта, для тех, кто сводил свои разбитые при Ватерлоо дивизии, готовясь дать последний бой или сложить оружие.
Сделать так, как скажет он, Маршал Франции, герцог Ауэрштедтский, князь Экмюльский, Луи Никола Даву.
Железный Маршал, не проигравший ни одного сражения Маршал, который никогда никого не любил.
И которого не любил никто.
И Наполеон не любил.
Не было между ними той трогательной дружбы, как с Ланном, близости, как с Мюратом, не было.
«Вы единственный, кому я могу оставить Париж», – сказал Император, отправляясь в свою последнюю кампанию.
Обошлись без любви.
Дворянская семья.
Даву родился 10 мая 1770-го, обычная карьера юноши, военная школа, кавалерия.
Революция, война.
Лейтенант Даву был именно тем человеком, который выехал из строя и направил пистолет в лоб генералу Дюмурье.
Герою революционных войн, перешедшему на сторону австрийцев.
Египетский поход, его заметили.
К 1804 году Даву еще не сделал ничего, что поставило бы его в один ряд с уже заслуженными командирами, получавшими маршальские эполеты.
Наполеон произвел в маршалы авансом и никогда об этом не жалел.
1805 год.
Третий корпус Даву – лучший в Великой армии.
Его дивизионные командиры Моран, Гюден и Фриан – лучшие в армии.
Гюдена убьют при Валутиной Горе в России.
Моран и Фриан поведут в бой Старую гвардию при Ватерлоо.
Аустерлиц.
Войска Даву были далеко, и маршал гнал свой корпус к месту сражения бегом.
В самом прямом смысле слова войска бежали, чтобы успеть и успели.
Одна за другой дивизии заняли фланг и весь день отражали атаки русской и австрийской армий, вытянув их на себя из центра, пока в этот центр не ударили войска Сульта и битва была выиграна.
Наполеон не сделал никого герцогом Аустерлицким, но все знали, что каждый выполнил то, что от него ожидалось.
Пруссия.
Ауэрштедт. Йена.
Император ошибся.
Французская армия наткнулась на корпуса пруссаков при Йене.
Армия Пруссии вышла на корпус Даву при Ауэрштедте.
В один и тот же день.
30 тысяч солдат Даву весь день отбивали атаки 80 тысяч немцев.
Маршал Бернадотт не пришел на поле боя, в очередной раз по-своему истолковав приказ.
Весь день Даву отбивался, а к вечеру перешел в атаку, и разбитые пруссаки бежали.
Первый герцог Ауэрштедтский.
1809 год.
Австрийцы, Экмюль.
Даву держался весь день, дав время императору прийти на помощь.
Князь Экмюльский Наполеон оценил.
Кампания в России.
Бои за Смоленск и Салтановку.
Даву категорически требовал от Императора позволить обойти фланг русских при Бородино.
Император побоялся.
Побоялся того, что русские уйдут.
Не ушли.
Контуженного маршала Даву вынесли с поля боя, битва была выиграна, но не война.
1813 год.
Даву заперся в Гамбурге и сдал его только тогда, когда об отречении Наполеона не только сообщили, но и подтвердили ему.
Их было двое таких: Даву в Гамбурге и Сульт в Тулузе.
Уже был взят Париж, а Гамбург держался.
«Сто дней».
Маршал Даву стал военным министром.
Наверно, это была одна из тех, бесконечных критических ошибок, не взять его с собой к Ватерлоо.
Но Император не мог оставить Париж.
А потом все закончилось.
И мирная жизнь начала убивать маршалов одного за другим быстрее, чем их убивала война.
Даву умер от туберкулеза в 1823 году, на два года пережив Императора и на восемь лет Империю.
Торжественные похороны, склоненные знамена, салют.
Все то, что навсегда потерял маршал Мармон.
История рассудила…
Первая Французская Империя знала много поражений.
Но были две катастрофы – первая и последняя, словно заключившие великий рывок в рамки судьбы.
Байлен и Ватерлоо.
Дюпон и Груши.
Без пяти минут маршал и маршал на месяц.
Два символа краха, пережившие Империю и прожившие очень долгие жизни.
74 года и 80 лет.
Три десятилетия бесконечных упреков и тщетных попыток оправдаться.
Для «отважного генерала» Дюпона де л’Этана они закончились 9 марта 1840 года.
Он был одной из самых ярких надежд Франции.
Абсолютно не знавший страха боец.
Мальчишка, ушедший в армию за пару лет до Революции.
Сражался при Вальми, был произведен в бригадные генералы в 93 году, прямо на поле боя.
Романтические времена, коммиссары Конвента, производящие в генералы молодых офицеров Республики, таких яростных и полных огня.
Они не знали преград, и Дюпон был одним из лучших.
Дрался при Маренго, при Поццоло с 15 тысячами атаковал 50 тысяч австрийцев и держался против них больше суток до подхода главных сил.
Дюпон командовал дивизией в кампании 1805 года.
Это была пора Славы, его 4 тысячи человек атаковали 50 тысяч австрийцев, он участвовал в сокрушении Мака под Ульмом, спас корпус Мортье.
Наполеон обещал ему маршальский жезл за следующий успех.
И послал за ним в Испанию.
Войска Дюпона ворвались в Кордову и вели себя, как звери.
Насиловали, грабили, убивали.
Испания вспыхнула.
Этот пожар уже не удастся погасить до самого конца.
Отрезанный от своих, Дюпон начал отступать, таща за собой огромный обоз.
Войска шли медленно, 20 тысяч, наполовину состоящие из новобранцев.
Испанцы загнали их в ловушку, 35 тысяч человек взяли в кольцо.
Дезертировали швейцарцы, и Дюпон неожиданно сломался.
Он капитулировал, выставив лишь одно требование: забрать обоз.
Всех офицеров по итогу отпустили.
Из солдат вернулось 3 тысячи, через 6 лет.
Испанцы больше не играли в благородство.
Эта капитуляция как молния сверкнула в Европе.
Миф о непобедимости армии Империи рухнул.
Наполеон был в ярости.
Лично бросившись в Испанию во главе войск, сметая на своем пути все, испанцев и англичан, он приказал расстрелять Дюпона.
А потом выяснилось, что в обозах были раненые.
Расстрелять не поднялась рука.
Отпустить тоже.
Лишенный всех званий, титулов и наград, бывший граф Империи, кавалер ордена Почетного легиона генерал Дюпон сидел в тюрьме.
До самого крушения Империи.
А потом Людовик назначил его командовать дивизией.
Каждый из солдат которой презирал своего командующего – и командующий знал, что они знают, что он знает.
Сто дней, его вышвырнули из армии вон.
И дальше – двадцать пять лет долгой жизни.
Еще была служба, еще были должности, еще была Революция, вновь все обрушившая.
Просто доживал жизнь.
Некоторым повезло умереть там, в Испании.
Дюпону не повезло остаться в живых.
Ну, ведь хорошо-то как, а?
Цветут вишни, цветут абрикосы, цветут яблони, понятия не имею, что еще там может цвести, но цветет все!
Радует глаз, рассыпается брызгами красок, наполняет грудь таким восторгом неописуемым, что просто хочется жить!!
Жить прямо тут, в Украине, а не в Польше почему-то, хоть ты и триста раз потомственнейший шляхтич.
Самуил.
Самуил Лащ.
Для своих – Шмуль, для всех остальных – славнозвисный пан Лащ.
Хорунжий подольский, староста овруцкий, каневский и винницкий, великий коронный стражник!
Как звучит, а?
Юность упомянутого Шмуля, простите, Самуила, прошла ярко.
Парень командовал надворными хоругвями своей тетушки, у которой жил.
Счастливые времена!
Те самые частные армии, о которых так любят говорить сейчас, были тогда делом вполне житейским.
Более того, жизненно необходимым.
Во-первых – безопасность и интересы, во-вторых, скука и понты не вчера родились, вот так и развлекались, а как еще?
Во главе шеститысячной банды Лащ врывался в беззащитные села соседских шляхтичей, грабил, убивал, насиловал и жег.
Бывало наоборот, соседи вламывались с сердечным приветом, и тогда начиналась гонка-перехват с целью спасти свое и отомстить.
Так, кстати, сгорел замок князей Корецких, чем-то неугодивших тетушке Лаща, причем бравый Шмуль первым ворвался в залы и ободрал там абсолютно все, включая портьеры на окнах.
Ибо нефиг.
Да, во Франции и в Англии за мельчайшую попытку такого фокуса уже без разговоров отправляли на плаху.
Но Речь Посполитая была державой, дальше всех пошедшей по пути демократии и оттого закончившей так, как закончила.
В 1617-м, тридцатилетний Лащ впервые поехал в Российскую тогда еще не Федерацию, но уже столицу. В Москву.
Как всякий уважающий себя поляк с Украины, не просто так, а ротмистром казацкой хоругви польской армии.
Цель похода была – благородней некуда.
Будущий Владислав Четвертый, тогда еще просто королевич Владислав, хотел стать русским царем.
Было очень интересно, но не сложилось, спасибо, Господи, удалось убраться целыми и невредимыми.
Возможно, от огорчения, а может, по каким другим причинам Лащ сжег четыре местечка и получил свой первый бан, то есть банницию – приговор, в данном случае, являвшийся изгнанием.
«Да и черт с ним», – равнодушно пожал могучими плечами Шмуль, тьфу, Самуил и провел два замечательных года на Запорожской Сечи.
В обществе людей достойных, абсолютно равнодушных к его католичеству и скотству.
Но позвала труба, в которую Родина дунула что есть сил, когда припекло.
К чести Лаща он откликнулся и дрался во главе хоругви против турок под Хотином в 1621-м, а потом, войдя в раж, гонял еще несколько лет крымских татар.
Воевал со шведами в конце двадцатых годов XVII века, причем под командой будущей польской гордости, Стефана Чарнецкого.
Того самого, помните, уцелевшего под Батогом путем глубокого зарывания в стог сена и позднее вышвырнувшего кости Хмельницкого из могилы.
Но вернемся к Шмулю.
В 1630 году восстали казаки под предводительством Фелоровича, и Лащ здорово отличился в принуждению к миру.
Запомнившись, при этом, звериной жестокостью, дикой даже по тем временам.
И поселился под Киевом, где стал небольшым, но все-таки землевладельцем и помещиком.
У него была своя банда в тысячу рыл, с которой он прикрывал границу от набегов татар.
Польша не давала ни копейки, поэтому кормились с того, что удалось отжать.
А удавалось, еще как удавалось.
Начались конфликты интересов.
То есть, говоря откровенно, дикий террор, которым банда Лаща наводила ужас на соседей.
Таких же, как и он сам, поляков, не кого-нибудь.
Изнасилованные, умершие под пытками, ограбленные до нитки, лишившиеся убитых или проданных в рабство родных, жертвы писали.
Мелким почерком, бесконечные жалобы в суды.
И суды решали.
Вот только у Шмуля армия была, а у судей не было.
Поэтому как-то исполнить приговор не было никакой возможности.
Ну, разве не знакомая картина, а?
Когда количество приговоров достигло трех сотен, Лащ приказал подбить ими свой плащ, демонстративно плюя на правосудие.
И сразу же сделавшись нарицательным персонажем, героем дурацких фантазий тысяч молодых шляхтичей, тосковавших в пыльных коморках по деньгам и славе.
Был в этом всем один милый нюанс.
У Лаща была «крыша».
Самая натуральная, во вполне современном смысле этого слова «крыша», причем такая, что круче мало где найдешь.
Лаща прикрывал Магнат, великий коронный гетман Конецпольский.
С которым они обменивались услугами, далеко выходившими за рамки тех, о которых не стыдно говорить в обществе.
Нет, Конецпольский никому носы не резал, и уж тем более женщинам.
А Лащ резал.
Так и работали, официально и не очень.
В золотое десятилетие 1638-1648, Лащ несколько раз принял участие в подавлении казацких восстаний и бодро продолжал доить Конецпольского до самой его смерти в 1646 году, служа символом дикого произвола и мерзости.
Потом Конецпольский благополучно умер, не дождавшись, к своему счастью, чем все закончится, и Лащ ушел под «крышу» Заславского, имея серьезный конфликт с Яремой Вишневецким.
Началась война Хмельницкого, Лащ еще успел показать молодежи, что значит уметь бегать в полном вооружении под Пилявцами, после чего благополучно умер.
Успев, перед этим, быть оправданным сеймом, короновавшим Яна Казимира, принявшим во внимание его огромные заслуги перед Отчизной.
Лащ умер приличным человеком, восстановленным в правах и званиях, категорически отказавшимся отдать долги многочисленным кредиторам.
И прочно вошел в польский исторический пантеон, где, если присмотреться, все остальные герои того времени недалеко от него ушли.
Вот и вся история об этом славном персонаже.
А теперь вопрос.
Вам не кажется, что дражайший пан Мосийчук – его родной брат?
Это же ровно тот же самый набор.
А мы изо всех сил строим Польшу тех времен.
Почему-то забывая, чем все закончилось.
15 мая 1648 года был жаркий весенний день.
День, утром которого Хмельницкий и Тугай-бей все испоганили.
Дело в том, что можно и нужно было пребывать в Европе.
Прекрасно звучит, фестивали, цивилизация и прочие прелести плюс никакого русского мира, который уютно сидел себе за забором в Кремле, в жарких шубах, кафтанах и пыльных палатах, и знать никого не хотел, интегрируйтесь сами между собой вкуда хотите и как хотите.
Но был осадок, который мешал наслаждаться приобщенностью.
Трудно сказать, что именно так сбило Хмельницкого с толку. Может, дикий произвол шляхты и магнатов, не считавших наших предков за людей вообще.
То ли попытка загнать всех в католичество огнем и мечом, такая искренняя, что прям мороз по коже продирал.
То ли безудержное желание ограбить все живое, которым панство светилось до кончиков ушей.
Забрать все земли, а хлопов загнать в крепостные.
А может, общий ад, который происходил на территории Речи Посполитой и «величайшего» на свете княжества Литовского с его не меньшими, чем в Москве, монголо-татарскими корнями и замашками, развалом власти, произволом и абсолютной децентрализацией, приведшей этот милый союз к неизбежной гибели не так уж много и позже.
Трудно сказать, как Хмельницкий не понял всех преимуществ западного образа жизни, но вид укрепившегося в лагере под Желтыми Водами польского войска гетмана Потоцкого вызвал у него только одно желание.
Нет, не упасть на колени, зарыдать и завыть: «Наши польские братья, простите нас, и будьте нашими адвокатами в Европе».
Совсем другое.
Убить их всех.
Что и было с успехом сделано, сразу после того, как реестровые казаки, находившиеся при Потоцком, перешли на сторону Хмельницкого.
Татарская конница ласково подкалывала поляков кончиками копий, как бы намекая, что нет ничего интересней, чем бег по пересеченной местности.
Ошибочно полагая, что поступают правильно, восставшие резали перепуганных польских жолнеров и немецких наемников, опрометчиво мстя им за бесконечные обиды и унижения, казни и пытки, грабежи и притеснения.
Уцелевших, которым не удалось, сохраняя достоинство, удрать, подобрал добродушный старина Тугай-бей, и забрал их с собой в Крым, сердобольный, отдохнуть на море и поправить здоровье.
Пешком, в дороге подвозить никто не обещал.
Там же, в той же дороге, скончался от ран сын Николая Потоцкого, Стефан, решивший, что он разгонит восставшее быдло лично, без помощи отца, и угодивший в плен несколько ранее.
Таким вот, примитивнейшим образом была одержана первая победа в Освободительной войне, начавшейся в 1648 году.
И давшая толчок событиям, впоследствии кардинально изменившим историю Польши, превратившим «Величайшее княжество Литовское» в убогий огрызок на карте и родившим крупнейшее из находящихся целиком на территории Европы государств – Украину.
Битва под Желтыми Водами, последствия которой с трудом удалось преодолеть спустя три с половиной века путем введения упрощенного порядка пересечения границ стран, членов ЕС.
Как мы уже говорили ранее, встреча двух братских народов, польского и будущего украинского, с примкнувшим к ним не чуждым татарским под Желтыми Водами была яркой и недолгой.
Остался некий осадок незавершенности, и уцелевшие с обеих сторон рвались повторить встречу и таки выяснить отношения.
Вопрос стоял все тот же, интеграционный.
Польская сторона настаивала на варианте тушкой и чучелом и даже грозилась воплотить в жизнь.
Наша ничего не обещала вслух, но явно настраивалась сделать майские праздники для поляков такими же незабываемыми, как потом для немцев.
Итак, мы оставили остатки войск коронного гетмана Николая Потоцкого в тот момент, когда они бодрой рысью, то есть сломя голову, неслись прочь из-под Желтых Вод, теряя людей, оружие и некоторую уверенность в чувстве собственного достоинства.
Воинство Хмельницкого, ибо войском это еще назвать было сложно, перевело дух, благородно передало татарам Тугай-бея обещанное им заранее поголовье пленных соседей по Европе и двинулось следом за наводителями порядков.
Чтобы не потерять друг друга в круговерти этого праздника жизни, Хмельницкий отправил вперед полк Кривоноса с пожеланиями задержать шляхетных панов где-то поближе, не дав им от избытка чувств добежать до Варшавы.
Что и было сделано.
Впрочем, надо отдать должное полякам, буквально с каждым километром и часом отрыва от Хмельницкого к ним возвращалась мысль о том, что они пришли сюда карать холопов, а не бежать от них, куда Макар телят не гонял.
Гордость, гонор опять же плюс свежие силы польного гетмана Мартина Калиновского и надежда на 15 тысяч головорезов Яремы Вишневецкого, которого страсть как не любили, но на любовь-то и времени не было.
У Хмельницкого было тысяч 15 крепкой казацкой пехоты и около 5 тысяч орлов Тугай-бея, которые просто не могли нарадоваться этому тур-походу.
Кроме того, с собой удалось приволочь два десятка орудий, а это было уже что-то.
Поляков Потоцкого и Калиновского было тоже тысяч пятнадцать, в том числе главная сила и гордость Речи Посполитой – крылатые гусары, тяжело бронированные клоуны с перьями на спине, действительно штука опасная, неотразимая в атаке и очень дорогая в содержании плюс всегда прекрасно выглядящая из окна кареты.
Сначала вышло немного неудобно, потому что Потоцкий решил поиграть в стратега и зачистить пространство между собой и подходящим противником.
Хотели сжечь с десяток хат, но вошли в азарт и спалили сам Корсунь, хотя не сильно и расстроились.
И тут вдруг выяснилось, что Ярема не придет.
То есть придет, но не скоро и не к ним.
Сказать, что азарт моментально пропал, значит не сказать вообще ничего.
Герои-каратели собрали срочное совещание.
Вариантов наступательной операции было два.
Запереться в лагере на все засовы и ждать, непонятно чего.
И рвать когти, пока есть возможность, а справедливость восстановить когда-нибудь потом, в другой раз.
Главным был Потоцкий, поэтому приняли его точку зрения – удрать быстро, решительно и бескомпромиссно.
Хмельницкий отирался среди европейцев достаточно долго, поэтому никаких сомнений в том, какой именно вариант выберут, не испытывал.
В польском лагере еще рвали друг на друге жупаны, обещали убить до смерти и топорщили усы, в угрозе лично выпить остатки спиртного немедленно, а все тот же Кривонос уже обошел поляков и перерезал им путь к отступлению.
Нашли подходящую лужайку, перекопали ее вдоль и поперек, завалили, насколько могли, деревьями и присобачили пушки.
И принялись ждать встречи, с надеждой и теплотой всматриваясь вдаль.
С утреца, плотно позавтракав, ибо традиции, поляки двинулись в обратном от места проведения операции по принуждению к миру направлении.
Как всегда, попытавшись построить некое подобие походной колонны и окружившись возами, которые здорово замедляли скорость, но придавали чувство хоть какой-то защищенности.
Плюс, несмотря на некую двусмысленность ситуации, тащить армейское барахло на себе не хотел никто.
Так и шли, страдая от обиды и наскоков товарищей Тугай-бея, постреливавших издалека из луков и уволакивающих на аркане зазевавшихся олухов.
Казалось бы, наличие достаточного количества лучшей в Европе тяжелой кавалерии как бы диктует некий шаг, связанный с ровным полем и атакой на не имеющую укрытий пехоту.
Но поляки вошли в такой боевой раж, что смело ринулись в первый попавшийся овраг невероятной крутизны, надеясь благополучно удрать.
Куда им на голову свалились их же возы, спотыкающиеся лошади гусар, отряды Хмельницкого, Кривоноса и банда Тугай-бея.
Сам не знаю почему, но что-то выиграть в этой ситуации поляки не смогли.
Оба гетмана и еще десять тысяч счастливцев попали в плен, около тысячи с энтузиазмом рванули на марафонскую дистанцию, остальные погибли.
Никто никогда не видел Тугай-бея таким счастливым, как в этот день.
Он потихоньку начинал по-настоящему любить Польшу.
Несчастную Польшу.
За несколько дней оставшуюся без армий и потерявшую обоих гетманов.
Можно было бы пошутить, что для полноты дна, о которое треснулась Речь Посполита, не хватало только одного.
Чтобы умер король.
Можно. Но не нужно.
Потому что Владислав Четвертый и так умер, без всяких шуток, оставив обе стороны в глубоком трансе насчет того, что делать дальше.
Кроме Тугай-бея.
Он был счастлив и за любой кипиш.
Так прошла битва под Корсунем, второе сражение Освободительной войны Хмельницкого.
Это лето изменило все.
Вся жизнь, вся история двух народов навсегда пошли по другому пути, на котором каждый из них до сих пор спотыкается и, чертыхаясь сквозь зубы надеется, что сосед споткнется дважды.
Поговорив о самых ярких и значительных событиях Освободительной войны Хмельницкого, было бы обидно и несправедливо не вспомнить тот случай, когда два самых яростных участника ее начала сошлись в бою.
Максим Кривонос, казацкий полковник, и Его Светлость, князь наш добрый Иеремия Вишневецкий.
Два человека, которые сделали все, чтобы война, привычное для обеих сторон казацкое восстание, которых бывало – не счесть, превратилась в чудовищную бойню, остановить которую не дано было уже никому.
И каждый из двоих не считал, но знал, твердо и верно знал, что прав, и убежденно шел дорогой благих намерений.
Итак, лето 1648 года.
Уже случились Желтые Воды и Корсунь, Польша еще не может поверить в то, что все серьезно.
А вот Литва поверила сразу, и Радзивилл уже вовсю собирает надворные хоругви, с проклятиями выворачивая наизнанку собственные карманы и радостно хлопая по плечам во дворе Кейданского замка литовских шляхтичей, одного за другим влетающих на взмыленных конях сквозь распахнутые ворота.
Украина пылала.
Тут не нужны были никакие чувства и соображения.
Втяни воздух ноздрями, и запах гари вцепится в горло, разрывая грудь кашлем.
Подойди ночью к окну в одной из башен замка, и багровое зарево пожаров за ближайшим лесом расскажет все о состоянии дел.
А к лесу, в отблесках того же далекого зарева, бегут одна за другой фигурки, сливаются в плотные массы, в ночной темноте, в бесстрастном свете луны кое-где поблескивает металл.
Оружие.
Вишневецкий поверил сразу.
Да и как было не поверить, глядя, как казаки из его личных, княжеских хоругвей массово бегут, сытые, благополучные, живущие как за пазухой у Христа.
Уходят к Хмельницкому, набив седельные сумки его же, Яремы, припасами и порохом.
Одного успели изловить буквально вчера, немолодой, выдубленный всеми ветрами сотник замешкался, прощаясь с девкой из трактира.
Крепко избили, приволокли связанного во двор, князь вышел, долго жег гневным взором.
Сотник молчал.
Молчал, когда секли до летящих ошметков мяса, молчал, когда волокли к наспех вбитому в землю свежеоструганному колу.
Иеремия уже развернулся было уходить и случайно наткнулся на взгляд мерзавца.
Тот смотрел на князя с каким-то сожалением, будто не его тащат под грудки на заточенное древко, а Вишневецкого уже подхватила какая-то неведомая сила и несет, словно вода щепку.
Той же ночью, без всяких приготовлений, не дожидаясь последних, запаздывающих отрядов местной шляхты, войска Яремы выступили из Лубен, вытянувшись на тракте в бесконечную колонну.
И закрутилось, понеслось, началась бесконечная гонка, в которой князь то обрушивался на мелкие отряды казаков, попавшиеся на пути, то рубил толпу крестьян, стекавшихся отовсюду к гетману, то стремительно отступал, почти бежал, едва завидя на горизонте малиновые знамена и заслышав грохот барабанов запорожцев.
25 июля 1648 года настал час испытать судьбу.
На Вишневецкого шел Кривонос, два исчадия ада, которыми матери пугали детей, встретились на берегах реки Случь, у Староконстантинова.
Князь был спокоен.
Поляки закрепились на левом берегу, артиллеристы выкатили орудия, тупые морды пушек уставились на спокойную гладь реки, тут и пристреливаться не нужно, все как на ладони.
Ночью подошли Тышкевич с Заславским.
Воевода киевский, Тышкевич, привел с собой полк Королевской гвардии, и остатки своих людей, с ними набралось тысяч пятнадцать бойцов.
Обоз, слуги, канониры, еще человек двадцать пять.
Вишневецкий криво усмехался: «Всегда так, один воюет, двое патроны подают».
Заславский кисло смотрел на князя, решившего вдруг порассуждать о судьбах Родины.
«Да, слуги, да, обоз.
Шляхта пьет, и сейчас, кстати, пьет, вот прямо сейчас.
Кто-то должен притащить пана в его палатку, снять сапоги, подать ковш воды утром.
Или как быдло, самим за водой бегать?»
«Да ты от этого быдла уже второй месяц бегаешь, вдоль воды и поперек!!» – взорвался Вишневецкий, нависая над Заславским пылающей гневом статуей.
Тышкевич грохнул по столу кулаком так, что полетели на пол давно опустевшие кубки.
Триумвиры выдохнули, где-то вдалеке грохнул выстрел, потом еще один.
Началось.
Хмельницкий отослал Кривоноса сразу после Корсуня, погнал его вперед, не давая продыху.
«Ты ж у нас пламенный вождь, давай, зажигай! – с ехидной ухмылкой в усы бросил гетман, затягиваясь люлькой. –
Поднимай народ, пусть у панов земля горит под ногами, никого не щади и ничего не бойся!»
Гетман иронично смотрел на Кривоноса, обескураженного свалившейся на него самостоятельностью.
«А татары?» – хрипло прокаркал Кривонос.
«Да какие ж татары? Кто ж народ поднимает-то с татарами за спиной?» – тон гетмана становился уже откровенно издевательским, и Тугай-бей захохотал, представив себе Кривоноса, зовущего народ к свободе с Ордой на заднем плане.
«Удачи, брат!» – Хмельницкий крепко хлопнул Кривоноса по спине, прощаясь, и обменялся с Тугай-беем понимающим взглядом.
Два месяца.
Два месяца, Кривонос, этот Троцкий своего времени, рыскал по взорвавшейся стране.
Пылающие фольварки панства, висящая на деревьях шляхта, ржание коней, вырывающихся из горящих конюшен.
Некоторые усадьбы и замки пылали ярче, а некоторые Кривонос почему-то обходил стороной, уводя свое буйное воинство от беззащитных владений.
Мелкие услуги старым знакомым, война войной, но из песни-то слова не выкинешь.
В общем, 25 июля на правом берегу Случи у Кривоноса было 40 тысяч человек, из них 15 – казаков, и чернь, вооруженная куда хуже, чем обозные в лагере Яремы.
Задача проста.
Переправиться под огнем на тот берег, закрепиться, вышибить дух из поляков и гнать их дальше, на Бар и Каменец.
Маневры?
Ну, какие ж тут маневры, некому маневрировать.
Да и не ради чего, шляхта встала твердо, и тылы крепки.
Накануне Иеремия со своими людьми навестил Староконстантинов.
А когда уехал, на веревках болталось полтора десятка тех, кого князь соизволил заподозрить в помощи восставшим хлопам.
«И быдлу!» – буркнул Заславский.
«И быдлу», – сквозь зубы процедил Ярема.
Рассвет 26 июля был нежным, тонкая дымка, которая только в наших местах и бывает особенной такой, ласковой и теплой.
И, разрывая эту дымку, по неведомому сигналу грохнули враз барабаны запорожцев.
Вся масса пришла в движение.
Четыре десятка тысяч человек огромным живым прямоугольником бросились переправляться.
Взвыла труба, польский лагерь взорвался криками и лязгом.
Ревел что-то артиллеристам Тышкевич, Вишневецкий уже из седла указывал своим на берег, шляхта метушилась, бранилась, проклиная все на свете, спотыкалась, путаясь в перевязи оружия, и клялась сделать с врагом что-то ужасное.
Первые лучи солнца играли на касках Королевских гвардейцев Оссолинского, построенных напротив переправы.
Спустя несколько минут этой чудовищной какофонии. Заславскому удалось наконец разлепить один глаз, и он отчаянно боролся с ночным колпаком, предательски съехавшим на лицо и мешавшим понять, где же слуги с завтраком?
Польские пушки били по переправе, орудия подпрыгивали, изрыгая огонь, на том берегу, по сигналу Кривоноса, взревели казацкие пушки, смерть зависла над рекой, хлеща наотмашь по обоим берегам.
Люди Кривоноса идут вперед.
Ядра бьют прямо в толпу, каждое вырывает с десяток человек, швыряет их в стороны, выбрасывая высоко над водой.
Гвардейцы Оссолинского построились в две шеренги и лупят залпами, как на учениях, запах пороховой гари вполз в палатку Заславского и перебил аромат прованских трав.
Течение уносит раненых, они тонут, захлебнувшись, их никто не пытается вытащить: некогда.
Каждая секунда – смерть.
Впереди, по грудь в воде, бредут посполитые.
У них почти нет оружия, косы да вилы, у кого-то серпы и цепи.
Ночью к ним пришел Кривонос.
Долго молчал, курил, подставив лицо прохладному ветерку.
«Оружие там! – сказал он им наконец, ткнув зажатой в кулаке люлькой в сторону левого берега. – Идите и возьмите».
Посполитые идут, чтобы взять.
Барабаны мерно бьют на берегу за спиной, посполитые идут, теряя десятки и сотни.
Для поляков они никто, хлопы, быдло.
Они и для запорожцев никто, и для реестровых тоже.
Посполитые идут, чтобы взять оружие у поляков.
А потом…
Потом… Глаза посполитых полыхают недобрым огнем:
«И запорожцам тоже все вспомним…»
Взошли на берег!
Сзади тащат возы, их выволакивают из воды и толкают перед собой, выстраивая заграждение.
Пехота Оссолинского стреляет, вокруг возов груды тел, но сзади прут все новые и новые!
Пора!
Вишневецкий машет трубачу, горнист взрывается сигналом к атаке, польская пехота бросается вперед.
Мокрая земля.
Мокрый песок.
Мокрые от воды и крови люди убивают друг друга у мокрых возов, наспех замкнутых в контур.
Атака за атакой, поляки откатываются, теряя людей, обороняющиеся перепрыгивают через возы и подбирают оружие убитых врагов.
Бой барабанов уже в висках, кажется, даже смолкни они, в голове будет стучать набат.
Из воды появляется Кривонос, на плече древко с флагом, в зубах люлька.
Воткнул древко в мокрую землю, упер ногу в колесо, локоть на бедро, кулак в подбородок, курит, смотрит.
Сзади запорожцы выволакивают из воды пушки.
Тащат на руках, тащат над головой порох, спотыкаются о болтающиеся в волнах трупы товарищей.
Пушки встали между возов, лупят в упор по полякам.
Ждать больше нечего.
Никаких сигналов.
Трубач молчит, валяется у ног коня мертвым.
Иеремия Вишневецкий тянет из ножен саблю, привстает в седле, вздымает коня на дыбы!
Рывок вперед, конь птицей перемахивает через мертвого горниста, мчит к берегу.
За спиной князя – сомкнутый строй, шляхта, без лихой, куда-то девшейся показушной удали, серьезная, рейтары, две сотни крылатых гусар.
Конница клином пытается врубиться в щель между возами, расшвырять их, расколоть чернь и загнать обратно в реку.
Уже давно молчит польская артиллерия, Вишневецкий приказал отходить: слишком близко сошлись, пушки тут уже бессильны.
Сталь, только сталь, сабля против сабли, и князь рубит с седла, завывая от лютой злобы.
Кривонос стоит на возу.
В каждой руке по сабле, люлька торчит в зубах, безумные глаза горят восторгом!
Он рубит обеими руками, копья превращаются в бесполезные палки, вертится волчком, отбивая удары.
Вишневецкий рубит без пощады.
Он их узнал, он знает эти рожи!!!
Многие служили ему десятки лет, еще со Смоленской войны!
Князь клонится с седла, рубит их, безумно счастливых, и ревет от раздирающей его люти!
«Лубенский Лев!!» – ревут за спиной Князя его люди, и точно такие же казаки в цветах дружин Вишневецкого прыгают с седла на возы и катятся с них, сцепившись в смертельных объятьях со вчерашними товарищами.
Вторая, третья атака!!!
Коннице нужен разгон, сила конницы – это удар!!
Кривонос только и ждет, что они выстроятся перед возами, увязнут в них, в очереди на смерть!
Второй, третий, четвертый раз конница отходит, и, перестроившись, снова обрушивается на Кривоноса.
Они дважды прорвались к воде, они взяли десяток казацких орудий, они прижали их так, что Кривонос был вынужден спрыгнуть с возов и нырнуть в толпу запорожцев.
Между второй и третьей атаками, из шатра выходит Заславский.
Он уже позавтракал и почти одет, но недоволен погодой.
Жарко.
Доминик Заславский укоризненно щурится на солнце, недовольно покачивая головой.
Запорожцы тащат возы.
«Все новые и новые, откуда у них столько!!» – бьется в голове Вишневецкого.
Мокрый Кривонос лично тащит из воды небольшую пушчонку, громоздит ее на воз, что-то кричит Яреме и машет люлькой.
Кривонос голый по пояс, лохмотья рубахи давно сорваны и растоптаны тысячами ног и копыт.
Кривонос весело скалится и подносит люльку к фитилю, грохот, пятерка панцирных казаков князя кубарем вылетает из седел!!
Вишневецкий бросается к Оссолинскому!
«Гвардия должна атаковать!!
В мечи!!»
Оссолинский хмуро смотрит на несколько рядов возов, вал трупов, дрыгающих копытами умирающих лошадей.
На Кривоноса, который помахивает им зажатой в кулаке люлькой, будто знает, о чем они говорят.
«Нет»..
Оссолинский отрицательно качает головой.
Взбешеный Вишневецкий хватает его за грудки, Оссолинский ударом сбивает руки князя, воздух дрожит!!!
На том берегу бьют барабаны запорожцев.
Ярема орет дурным голосом, откуда-то возник Тышкевич, тоже орет, тычет пальцем в реку, в груду трупов на берегу!
Грохот выстрела, ядро валит троих королевских гвардейцев рядом с командирами.
Заславский придирчиво осматривает оба седла, принесенных слугой на выбор.
Расшитое золотом или с леопардовым мехом?
Мех, летом?
Заславский хмурится еще больше, задумчиво пробегая пальцами по усам.
Тышкевич орет!
Вот теперь уже Тышкевич, воевода Киевский, орет на князя, тыкая пальцев в Кривоноса.
«Надо уходить! – орет Тышкевич, – мы положили их бессчетно, но надо уходить».
Вишневецкий тухнет.
«Еще увидимся!» – кричит последний, брошенный на Кривоноса взгляд.
«Увидимся, обязательно увидимся, княже!» – насмешливо смотрит вослед Кривонос.
Мы потеряли около тысячи человек-седой вахмистр стоит возле стремени, голова перевязана окровавленной тряпкой.
Вишневецкий кривится, словно от зубной боли, с ненавистью оглядывается назад.
Кривонос равнодушно глядит на берег.
Десять тысяч, запорожцы почти не пострадали, в основном чернь, прибившаяся к войску.
Кривонос закуривает люльку, выпускает облако дыма, смотрит на лопнувшую кожу барабана:
«Идем на Каменец, ничего, наберем еще».
Максим Кривонос умрет осенью этого же года, спустя несколько месяцев, при осаде Львова, здорово облегчив жизнь Хмельницкому.
Похороны были торжественнейшие, Тугай-бей рыдал так натурально, что Гетман аж крякнул от зависти.
Воевода киевский и староста житомирский Януш Тышкевич умрет в следующем году.
Добрый наш князь Иеремия Вишневецкий, умрет спустя три года, на вершине славы, сразу же после Берестечко.
Войска взбунтуются, отказываясь верить в естественность его смерти.
Князь Острожский Доминик Заславский умрет спустя восемь лет.
Одним из очень немногих сохранив верность королю польскому во время Шведского потопа, когда все рухнуло и вся страна сдалась.
Командуя обороной Пшемысля от шведов.
И да, ему, Доминику Заславскому, никогда не нравилось сочетание цветов на шведской форме.
Безвкусица.
Чудный майский денек, Хмельницкий и Тугай-бей, старые друзья да и люди уже немолодые, по-приятельски курили, сидя на каком-то бревне и поглядывая, как татары сноровисто привязывают к своим мохнатым лошадкам коронного гетмана Речи Посполитой Николая Потоцкого и польного гетмана ее же – Мартина Калиновского.
По-братски обнялись, пожали друг другу руки, Тугай-бей, по-кошачьи ловко взлетел в седло и тронул поводья своего конька.
Татарская колонна, сияющие довольные рожи, неспешно почапала домой, в Крым.
За ними, сбивая в кровь ноги и поднимая клубы пыли потащилась бесконечная вереница пленных.
Семь тысяч поляков, все, кто остался в живых и не смог удрать.
Польская армия погибла, и обеим сторонам нужно было как-то с этим жить дальше.
У Хмельницкого были организационные проблемы.
Со всех сторон вспыхивали антипольские восстания, крестьяне резали панов и жгли их поместья.
Вся трогательная любовь украинцев к полякам, выпестованная годами самой нежной заботы и чуткого внимания, пылала ревущим заревом и горела синим пламенем.
Хмельницкий спешно собирал людей и сколачивал из них полки.
Поляки тоже сосредотачивались.
Попутно вступив с Хмельницким в переговоры, где обе стороны искренне надеялись развести партнеров как последних лохов и выиграть максимум времени.
И вот тут-то, в этом польском сосредоточении, и проявилась вся суть Речи Посполитой.
Все то, после чего заявления некоторых, мол, нужно было оставаться с поляками, звучат как предложения спокойно сидеть на наскочившем на айсберг «Титанике» и ни о чем не переживать.
Польская армия погибла.
Гетманы попали в плен.
Король Владислав Четвертый умер, и выбрать нового было делом не пяти минут.
Украина пылала в огне.
Что сделал бы любой другой народ в этой драматической ситуации?
Правильно.
Выбрал бы самого способного, авторитетного и агрессивного военачальника.
И вручил бы ему военную власть на переходный период.
Как бы намекая, что нужный кандидат уже есть, не дожидаясь никаких подсказок и советов из Варшавы, князь Иеремия Вишневецкий собрал все, что мог собрать, и во главе этой полубанды-полувойска убивал все, что не успевало удрать, и жег все, что могло гореть.
И восставшие хлопы жгли, как мы помним, так что пылало – мама не горюй.
Но поляки остаются поляками всегда, и всегда сами кузнецы своего счастья.
Поэтому выбрали не одного, а сразу трех.
Эдакие, шляхетные лебедь, рак и щука.
Вождями нового, с истеричной поспешностью сколачиваемого польского войска стали Заславский, Конецпольский и Остророг.
По меткому выражению Хмельницкого – перина, дитына и латына.
То есть сибарит, недоросль и ботан.
Адское сочетание, которое должно было произвести впечатление на восставшее быдло, и оно таки произвело.
Все три армии Хмельницкого, героических триумвиров и доброго нашего князя Яремы вышли к реке Пилявке и встали там тремя лагерями.
Что свидетельствовало о небывалом единстве польских сил и обоюдном нежелании бросаться в бой немедля.
У поляков было где-то 40 тысяч шляхты, как всегда, рвущейся в бой так, что прям страшно смотреть было.
8 тысяч немецких наемников, хладнокровных бойцов, с одинаковым презрением смотревших и на рейнджеров Хмельницкого, и на пьяное стадо принудителей к покорности.
Было еще под 35 тысяч челяди, вооруженной до зубов и лютой, если дело вдруг доходило до грабежа хоть чего-нибудь.
И 100 пушек, количество беспрецедентное и потому предмет особой гордости.
Ах да, еще обоз и нескольких десятков тысяч возов со всем мыслимым и немыслимым барахлом, боевыми припасами, бухлом на случай грандиозной победы и просто на каждый день.
И войсковая казна с диким количеством денег, всего – на общую сумму под семь миллионов злотых.
У Яремы было под рукой тысяч пытнадцать бойцов, но отдать их под командование трех кретинов он никак не рвался.
У Хмельницкого было под 70 тысяч пехоты, включая запорожцев.
Из Крыма, на крыльях любви к нему мчался срочно вызванный Тугай-бей сотоварищи, успевший сгонять домой, окунуться в море, сбагрить пленных и чуть передохнуть.
Но тут вновь позвала труба, и лохматые коньки затрусили по тракту.
Всадники азартно щурились на слепящее солнце, даже не обращая внимание на встречавшихся на пути крестьян.
Они хотели поляков…
В ожидании спешащего во всю прыть Тугай-бея, чтобы потянуть время и вообще как-то развлечься, Хмельницкий начал переговоры с Заславским.
Вишневецкий пришел в состояние неописуемого бешенства.
«О чем переговариваться!!» – орал он, опасно багровея лицом.
«Решим все конфликтные вопросы…» – лениво отвечал Заславский, каждый день начинавший не раньше 12-ти дня с ванны, кохве и какавы с чаем.
После нескольких дней подобного цирка у Вишневецкого сорвало крышу и он увел свои войска прочь, искренне пожелав триумвирату самых ярких приключений.
А тут как раз подоспели гонцы Тугай-бея с известием, что он на подходе.
И все вышло так, как пожелал Ярема…
11 сентября 1648 года поляки перешли в наступление и даже овладели плотиной, удерживаемой казаками.
Коллектив требовал немедленного штурма Пилявицкого замка, в котором, как каждый уважающий себя борец и антикоррупционер с достоинством, заседал Хмельницкий.
Но наступил вечер, и нужно было срочно праздновать успех.
Решили добить завтра.
И принялись пить.
Второй денек прошел вяло.
Хмельницкий играл с поляками, как кот с мышью, раздергивая их и сбивая с толку.
Его люди овладели бродом через Пилявку, по которому поляки с таким триумфом прошли вчера.
Стрелки рассыпались в кустах вдоль берегов и лениво убивали попавшихся на глаза шляхтичей, наслаждаясь хорошей погодой.
Смущенные триумвиры вернули войска в лагерь от греха подальше, решив завтра атаковать напористо и закончить все однозначно.
А ночью пришел Тугай-бей.
И 4 тысячи крымских мордоворотов.
Как-только Тугай-бей узнал, на какую сумму у поляков с собой барахла, его пришлось держать за шиворот.
Союзник рвался лично ворваться в польский лагерь прям сейчас и ограбить его к такой-то матери.
Насилу угомонили.
Шляхта, мирно нахлеставшаяся на ночь, была разбужена дикой оргией, учиненной в казацком лагере.
Гуляли так, как в последний день, и поляки начали нервничать на предмет – для кого последний-то?
Казаки били в бубны и лупили в котлы, стреляли из ружей и пушек, орали «алла» вместе с татарами и вместо них.
Паны почти протрезвели и умудрились захватить пленного.
Тот рассказал им байку про пятидесятитысячную орду, которую ночью привел Тугай-бей.
Настроение пропало моментально.
«Мы на такое не подписывались», – читали европейцы в глазах друг у друга, и тоскливо посматривали в сторону предусмотрительно запертых лагерных ворот.
А утром все пошло, как всегда.
Казаки и татары атаковали сразу с нескольких сторон, в ответ в польском лагере немедленно началась паника, моментально перешедшая в истерику.
Шляхта металась, как куры на пожаре, потрясая оружием.
Команд триумвиров никто особо и в хорошие времена не слушал, а уж теперь, когда они сами носились по лагерю в чем мать родила и истошно вопили, – и подавно.
Некоторые командиры без всякого плана и приказа вывели свои хоругви из лагеря и повели их в бой.
Сказывался избыток алкоголя в крови.
И тут казаки побежали.
Моментально пришедшие в себя шляхтичи мгновенно были в седле.
По плотине на бегущих казаков пошла в атаку тяжелая кавалерия, крылатые гусары, за ней все стадо, с красными перекошенными от пьянки, страха и гнева рожами.
Мчали красиво.
Из-засады вылетела татарская конница, хлынула запорожская пехота.
На глазевших из лагеря на гибель конницы жолнеров набросились люди Кривоноса.
Это был конец.
Кто смог, удрал в лагерь.
Заперлись там, рыдали, клялись, умоляли друг друга и угрожали.
Был немедленно проведен военный совет, в ходе которого триумвиры приняли решение биться до конца.
И тут же удрали прочь с остатками крылатых гусар.
Видя это, врассыпную бросились все.
Оставив все сто пушек, все тысячи возов, все барахло.
Бежали таким плотным строем, что умудрились обрушить мост через Случь.
Въехавший в лагерь Хмельницкий застал Тугай-бея обнимающим сундуки с таллерами.
И понимающе улыбнулся.
Не было в мире такой силы, которая могла встать между крымским жлобом и бесхозным барахлом.
Польская Коронная армия бежала с поля боя и перестала существовать.
Можно было спокойно выбирать подходящего короля.
И грабить Львов.
Каждый, кто хоть какое-то время провел на востоке Украины, нет-нет, да испытывает желание ограбить Львов.
И Хмельницкий испытывал.
Где-то далеко выл, круша все на свете, Иеремия Вишневецкий.
Этот пожар было уже не погасить…
Стороны шли к Огню.
И Мечу.
Знаете это дивное время, когда лето в душе уже закончилось, но осень еще не началась?
Все вокруг кажется таким нежным и ласковым, умиротворенным и добрым.
Именно так чувствовал себя в начале октября 1648 года Тугай-бей.
Наш героический друг и союзник, пришедший на помощь аж из далекого Крыма, волею пославшего его хана.
Тугай-бей был счастлив.
Он не хотел домой, не хотел обратно в Крым, вообще ничего не хотел, кроме как наслаждаться этой дивной осенью, лучшей в его жизни.
Только что отгремела битва под Пилявцами, польская армия погибла, пленных и барахла набрали столько, что Тугай-бей всерьез опасался, не решат ли, что он взял Варшаву.
Третий день он сидел на коврике у входа в свою зеленую палатку и счастливо жмурился на солнце.
Блаженная улыбка на раскосом лице, пальцы постоянно гладят тоненькую полоску усов, будто сомневаясь, что они на месте.
Мальчишка-слуга таскал ему пиалы чая одну за другой, Тугай-бей закрывал глаза и отхлебывал горячий напиток.
Под спину был подложен огромный, битком набитый золотом мешок, внутри палатки крепко привязана друг к другу пара особо полюбившихся шляхтичей.
Для себя поймал, не на продажу.
Таким его застал пришедший вечером второго дня Хмельницкий.
Лицо гетмана было хмурым, но не потому, что он был чем-то недоволен.
Вождь в этой стране обязан вечно делать морду кирпичом, иначе быстро прослывет идиотом.
А это чревато.
Кроме того, Хмельницкий тоже был ошеломлен обрушившимся счастьем, а будучи неизбалован подарками судьбы, относился к ним осторожно и с недоверием.
«Ну, что скажешь, чудо ты мое, косоокое?» – хмуро спросил гетман, посидев пару минут возле Тугай-бея и поняв, что-тот не собирается выходить из нирваны.
Тугай-бей тяжело вздохнул и, не открывая глаз, протянул в сторону руку.
Мальчишка-слуга метнулся тенью и вложил в нее пиалу с чаем.
По-прежнему не открывая глаз, Тугай-бей протянул ее Хмельницкому, безошибочно остановив руку на уровне гетманской груди.
В другое время гетман удавился бы от зависти и заинтересовался бы секретом этого фокуса.
Но сегодня лишь вырвал пиалу из цепких татарских рученок, неморщась, залпом опрокинул в себя кипяток и швырнул ее восхищенному слуге, не понять, ему или в него.
«К тебе крестьяне ходят?» – вопрос прозвучал мягко, почти вкрадчиво, но Тугай-бей моментально уловил угрозу и наконец-то приоткрыл щелочки глаз.
«Ходят», – с достоинством ответил он, тоном церковного патриарха.
Сразу после разгрома поляков обленившиеся татары учинили бизнес с местным мужичьем, затеяв торговлю.
Те ловили заблудших шляхтичей и волокли в татарский лагерь, где их оценивали, взвешивали, меняли и перепродавали.
«А кто работать будет?» – зловеще процедил Гетман.
– По дорогам не пройти, пустые села, все разбежались по округе, ищут поляков.
«Война», – философски пожал плечами Тугай-бей и зачем-то поправил пятую и восьмую из висевших на толстой шее цепей.
«А раньше тут кто работал?» – с просыпающимся интересом поинтересовался он.
Хмельницкому захотелось удушить старого приятеля в дружеских объятиях.
«Послушай сюда, скотина!» – прошипел гетман, наклоняясь ближе и сгребая тугаевский воротник в горсть.
Тугай-бей смотрел на него печально и грустно.
Сказка закончилась…
Победа под Пилявцами, такая долгожданная и желанная создала трудности сразу.
Что делать?
Философский вопрос висел в воздухе, все вокруг бурлило и кипело, беззащитная, потерявшая армию Польша билась в истерике, гонцы летели во все стороны, загоняя коней.
Отравлял жизнь Кривонос.
Каждые два часа он вламывался в шатер, расшвыряв часовых, и орал дурным голосом.
С третьего визита Хмельницкий понял, что-тот требует немедленно вести войска и толпы показаченной черни вперед, к победе, до конца, ура, ура, ура!
«Ну, чисто Троцкий какой-то», – мог бы подумать гетман, живи он лет на 250 лет позже, а так просто поморщился настолько тоскливо, что сердобольный Тугай-бей протянул ему какой-то пузырек.
«От головы?» – мрачно спросил Хмельницкий.
«От Кривоноса!» – снисходительно хмыкнул Тугай-бей.
Три капли в чашку, и революция потеряла одного из героев.
Переживем, незаменимых у нас нет.
Хмельницкий на Тугай-бея на всякий случай наорал, но сама идея понравилась.
Герой должен быть один.
И он был.
Недалеко от места событий, в славном городе Львове, героем объявил себя наш добрый князь Иеремия Вишневецкий, чуть восточнее известный как Ярема.
Во Львов сбежала большая часть уцелевших польских войск и их доблестных командиров, и Ярема немедленно собрал городской актив.
Тезисов было три.
Враг у ворот.
Деньги на стол.
Все в строй.
Не было такого врага, который бы заставил львовское жлобье расстаться с баблом.
Начался самый гнусный на свете торг, со взаимными обвинениями, проклятиями и перерывами на торжественные банкеты.
Все это происходило на фоне разворачивающейся параллельно драмы – кто ж виноват, что хлопы нас разбили?
Магнаты и шляхта отчаянно искали виноватого, рвали на потных грудях запыленные рубахи, отчаянно вращала глазами и хватались за рукояти потерянных в бегстве сабель.
Нужен был виновный, например, тот, кто сбежал с поля боя, тем самым обрекши армию на поражение.
Проблема была в том, что сбежали абсолютно все.
«Может, найдем того, кто первым удрал», – робко заикнулся потерявший один сапог в героическом прорыве шляхтич, но тут же умолк под суровыми взглядами сотоварищей.
Сбежали все дружно, плечом к плечу, нет ни первых, ни вторых.
На фоне этого цирка орлом выглядел последний православный сенатор Речи Посполитой, Адам Кисель.
Так же бывший под Пилявцами, так же удравший оттуда, но по-прежнему улыбающийся своей мудрой, чуть грустной и совсем слегка лукавой улыбкой.
Злые языки постоянно обвиняли его в бесконечных переговорах с какими то казацкими посланцами и гонцами, каждые несколько часов прибывавшими к Киселю и ждавшими его в огородах, за городскими стенами.
Кисель с достоинством отвечал, что пытается наставить их на путь истинный и будет пытаться и дальше.
И видимо, что-то таки получалось, потому что имения всех остальных горели разграбленными, а маетки воеводы брацлавского Киселя стояли нетронутыми.
Более того, когда сбежавшие киселевские крестьяне показачились и, сбившись в полк, отправились грабить монастырь, примчались присланные лично Хмельницким казаки под командованием его отпрыска, Тимофея, и разнесли бунтовщиков в пух и прах.
«Збiг обставин…» – загадочно объяснил это Кисель своим польским друзьям на непонятном им языке и ласково улыбнулся.
Грянуло 5 октября 1648 года.
Из львовских куркулей удалось вытрясти миллион плюс барахла на триста тысяч, но под знамена встало всего пять тысяч человек.
Очевидцы донесли, что буквально на подступах ко Львову видели Тугай-бея, на шикарном белом осле с золотым седлом, спрашивающего у местных крестьян, где во Львове можно прилично провести время человеку с друзьями.
Для Яремы все было ясно.
И ранним утром 6 октября он отбыл, уводя с собой свои и свеженабранные войска и увозя упомянутые миллион и добро на триста тысяч.
«А как же мы??!!» – завывали вслед разъяренные львовские бюргеры.
«Как все остальные, поставившие свой карман выше патриотизма», – туманно ответил князь и отключил связь.
И в этот момент часовые на стенах заметили плотную массу татарской конницы, хлынувшую к городу.
И чудом разминувшуюся с войсками Вишневецкого, к огромному удовольствию обеих сторон.
На холме устанавливали пресловутую зеленую палатку, Тугай-бей сидел на белом осле и пальцами зачерпывал из крынки густую сметану.
Татары жгли городские предместья, а когда дымом заволокло все вокруг, бросились на приступ, который был тут же отбит.
На следующий день подошел Хмельницкий с казаками, город обложили по всем правилам и начали дергать штурмами, взяв через неделю Высокий Замок.
Львовские градоначальники вступили в переговоры.
Отличились все.
Хмельницкий требовал выдать деньги, евреев и Вишневецкого.
Львовяне орали, что Вишневецкий ушел, денег нет, а с евреями они сами разберутся.
Хмельницкий напоминал, что он – польско-литовский верноподданный его Величества, обиженный в лучших чувствах, поэтому за себя не ручается.
Тугай-бея оторвали от осла и сметаны, пригнали на переговоры и он отлавливал отбившихся от толпы поляков и, нежно постукивая по груди рукояткой трофейного топорика, спрашивал, понимают ли они, что стрелять в него – это значит стрелять даже не в хана, но в султана?!
В общем, давили на психику.
Сошлись на создании оценочной комиссии.
Мол, войдут в город, оценят перспективы, тогда и определимся с суммой.
Тут произошел неприятный инцидент.
Решивший, что он тоже член комиссии, Тугай-бей пристроился было к членам официальной делегации, но был решительно остановлен Хмельницким.
«Ты посмотри на себя!!» – доверительно тряс его за шиворот гетман.
Ну куда ты прешься??!! – там же европейцы решают европейские вопросы по-европейски…»
«А не обманут?» – как-то неуверенно пробормотал Тугай-бей, постеснявшись уточнить, кого именно он имел в виду.
«Конечно, нет!» – ободряюще хлопнул мурзу по плечу гетман, сделав его ниже еще сантиметров на десять.
Комиссия торжественно вошла в город и немедленно приняла взятку за то, чтобы признать его полностью разоренным негодяем Вишневецким.
Всегда делавшим все назло восставшему за свои права народу, в этот раз опоздавшему к грабежу.
Сошлись на двухстах тысячах, которые были немедленно и торжественно переданы.
Взятку отгрузили аккуратно, без лишней помпы, чтобы не смущать и не расстраивать этими ненужными подробностями Тугай-бея и его татар.
После этого, 24 октября, войска построились для торжественного прохождения парадом к следующему пункту революционной боротьбы.
А шоб знали, суки, Хмельницкий приказал 24 раза шарахнуть из орудий, мол, порвали бы в клочья, но некогда.
Так и ушли.
Хмельницкий еще раз осаждал Львов, но уже позднее, в 1655-м.
С казаками шли русские войска Ромодановского, татары пришли на помощь полякам, и осада была снята.
Но Тугай-бей к тому времени уже четыре года как был мертв, закончив свои приключения под Берестечком.
А гетман умер два года спустя, после второй осады, тоже во Львов так и не попав.
Но это было потом.
А пока колонны шли, виднеясь издалека столбами пыли и бесконечным лесом копий, грохотали казацкие барабаны и визжали татарские рожки, покачивался на телеге умирающий Кривонос и монотонно зачерпывал сметану из плошки, притороченной к седлу, Тугай-бей.
Ему здесь все нравилось.
Самая желанная баба – чужая.
Факт.
И Хмельницкий желал.
Трудно уже сейчас сказать, кто именно, гетман или пан Чаплинский первым стал мужчиной судьбы злополучной Гелены, но запала она им в душу крепко.
Не будь ее, возможно, история Украины, Польши с Литвой, а может быть, и царства Московского, пошла бы по какому-то другому пути.
Но она была, и все пошло туда, куда пошло.
Говорят, что прибеднялся Хмельницкий настолько не бедно, что Гелена, шляхтянка из семьи обедневших шляхтичей, служила у него нянькой детей.
И, будучи на тот момент православной, крестила одного из них.
А что ж, как говорится, за кума, что под кумом не была?
Была.
Нет никаких исторических свидетельств, что Хмельницкому отказала хоть какая-нибудь баба, так что Гелену можем смело записывать на его счет.
На свою беду, и на беду Речи Посполитой, она, была единственной симпатичной дамой в округе, и нагрянувший грабить хутор Суботов Чаплинский уволок ее с собой.
Этого Хмельницкий стерпеть не мог.
И понеслась…
Под скрежет уже начавшей обрушение Речи Посполитой Чаплинский перекрестил несчастную Гелену по-католически и обвенчался с ней.
А ведь в наших краях убивали и за меньшее.
Впервые выслушавший эту историю Тугай-бей был потрясен до глубины души!
Нет, конечно, он с удовольствием пригнал свою орду на помощь гетману, как договаривались, и искренне рассчитывал на победу, грабеж, добычу, пленных и прочие, чисто мужские радости.
Хан, провожая, так и сказал, хлопнув нагайкой по спине: «Держись там, и хорошего тебе настроения».
«Но чтоб такая романтика!!» – Тугай-бей был под впечатлением.
Цивилизация раскрывалась неведомыми гранями, неизведанными и волнующими.
Грянула война, закрутилось-завертелось, понесло, будто диким водоворотом, сражения, победы, пленные польские гетманы и бесконечные трофеи.
Глаза разбегались, было очень трудно держать себя в руках, держать в них же запорожцев и показаченных, а уж Тугай-бея с его заезжей бандой так вообще, хоть привязывай на ночь.
Но вот грянули Пилявцы, и Польша рухнула беззащитной, а вместе с ней в широко расставленные руки гетмана и Гелена, к этому времени уже Чаплинская.
Зажили вместе, крепкой семьей.
Он, она, шестьдесят тысяч казаков и тысяч десять тугай-беевских татар.
Всех очень беспокоил один вопрос.
Нет, не как жить дальше.
Как можно жить дальше, если гетман живет нерасписанным, так сказать, с шляхтянкой-католичкой?
Вот все было хорошо, а тут никак.
Хмельницкий обратился не куда-нибудь, а к киевскому митрополиту.
Мол, так и так, вот…
Митрополит отшатнулся от него, как от сумасшедшего.
Обвенчать чужую жену с гетманом, это было уже явно через край.
Наотрез.
Надо сказать, что православное местное духовенство вообще не сильно подпрыгивало от счастья, наблюдая успехи в национально-освободительной борьбе.
И меньше всего на свете хотело воссоединяться с кем-нибудь, имеющим отношение к Московскому Патриархату.
Хотели, чтобы поляки прыть поумерили, не более.
Короче, уломать Сильвестра Коссова не получалось никак, а выход нужно было искать срочно.
И он нашелся.
Так вышло, что совсем недалеко, в молдавских Яссах, отирался Патриарх Иерусалимский Паисий.
Затравленный всеми, нищий и несчастный.
Круче не было уже никого, и к Паисию немедленно отправилась группа товарищей с целью приглашения в Киев на предмет свадьбы.
Паисий дал себя уговорить, едва взглянув на послов.
Живописно наброшенные на голые, не знавшие сорочек плечи трофейные жупаны, трофейные же сапоги, иногда разных цветов, кольца, серьги, усы, топорики.
Ну, как таким откажешь, а?
Ударили по рукам, причем свою Паисий потом два дня носил на перевязи.
В начале зимы с трудом сдерживающий нетерпение Хмельницкий отправил в Киев полковника Нечая с приказом очистить город от поляков, униатов и евреев.
«До последнего!» – напутствовал гетман Нечая.
«Что вы собрались с ними делать?» – тихо спросил Тугай-бей, бесцельно отиравшийся в гетманском шатре.
«Отвезем в хорошее место», – мрачно ответил Хмельницкий.
Тугай-бей, сощурив и без того узкие глаза, смотрел на гетмана, будто видя его впервые.
Погром был диким.
Беззащитных резали с жутким остервенением, не щадя никого.
Городская власть, еще вчера такая толерантная и цивилизованная, встала на сторону погромщиков, чтобы самой не загреметь куда-нибудь, под шум войны за независимость.
Митрополит Киевский своего неудовольствия не выразил никак.
И вот, долгожданный момент.
Киев ждет!!
Буквально перед самим въездом Хмельницкий обнаружил возле себя празднично одетого Тугай-бея, в окружении небольшой группы татар, наряженных, как цыганский табор.
«Куда собрался?» – машинально спросил гетман, думая о чем-то своем.
«На свадьбу, куда ж еще?!» – изумленно ответил Тугай.
«Чью?» – осторожно спросил Хмельницкий, почуяв недоброе.
«Твою, чью ж еще?!» – искренне изумился Тугай-бей, любуясь своим отражением в трофейном панцире крылатого гусара, стоявшим в углу.
«Видишь ли… Ну сам-то подумай, христиане, киевляне, патриархи, праздник… ну куда там ты, мерзость иностранная?..» – как можно более ласково начал Хмельницкий.
Тугай-бей остолбенел.
«То есть, – обычно красная рожа татарина сделалась багровой, – всем можно, а мне нет??!!»
«У тебя жена есть?» – деловито осведомился гетман.
«Шесть, может, семь, не помню!» – злобно процедил татарин.
«Ну вот, ты все уже видел…» – вкрадчиво приобнял мурзу за плечи вождь восставшего народа.
Тугай-бей постоял, молча скрипнул челюстями, пнул служивший стулом барабан и, рывком отшвырнув полог шатра, убрался прочь.
Взвизгнули дудки, и спустя час, поднимая за собой гигантский столб пыли, татары, снявшись с лагеря, двинулись прочь.
Свистели нагайки, разрывая кожу на спинах пленных, колонна бесконечной змеей вытягивалась на дороге.
Тугай-бей молча раскачивался в седле, мрачно закусив губу.
Ему было обидно.
А на следующий день, грянули трубы!
Барабаны гремели, ржали кони, гул толпы вливался в эту смесь звуков и глушил ее.
Распахнутые Золотые ворота, тысячи горожан, патриарх и митрополит.
Шитые золотом рясы, сжатые в руках посохи.
На белом коне, медленным, торжественным шагом, въезжал в Киев Гетман Запорожского войска победителем, триумфатором.
Бесконечный строй запорожской пехоты лился сквозь ворота, и граждане изумленно смотрели на эту невиданную мощь!
Студенты Киево-Могилянской коллегии хором читали стих на латыни.
В стихе ясно давалось понять, что рядом с Гетманом Александр Македонский – жалкий червяк.
На глазах многотысячной толпы Патриарх Иерусалимский Паисий обвенчал по-прежнему состоявшую в браке с Чаплинским католичку Гелену с гетманом Богданом Хмельницким.
Перекрестив ее обратно в православие предварительно, под кислыми взглядами митрополита Сильвестра и киевского духовенства.
Начиналась новая жизнь, торжественная, пугающая своей неизвестностью и ею же манящая!
Тут бы и сказать, что жили они долго и счастливо.
Но нет, не жили.
Спустя три года к раздавленному разгромом под Берестечком, огромными потерями, гибелью старого друга, Тугай-бея, гетману примчал гонец.
От старшего сына, Тимофея.
Со скупым известием, что Тимофей обвинил несчастную Гелену в супружеской измене и краже из казацкой казны, которую она никогда в глаза не видела.
И повесил голой на воротах Чигирина.
Подробностей Хмельницкий не выяснял.
Колесо истории волокло всех за собой, наматывая на ось и нещадно давя.
Было уже не до подробностей.
Как помните, в битве под Корсунем полякам для полного счастья не хватало только одного. Чтобы умер король.
И он таки умер, счастливо не дожив до битвы под Пилявцами.
Думаю, было не так много дней, когда, глядя на своих чудных подданных, несостоявшийся русский царь и московский князь, в еще меньшей степени король шведский, и на свою беду, таки король польский и великий князь литовский, Владислав Четвертый Ваза не хотел банально откинуть копыта, предоставив всем вокруг дальше развлекаться как угодно.
Без него.
Он действительно очень старался.
Изо всех сил.
Воевал, побеждал, сделал десятилетие 1638–1648 годов – золотым десятилетием.
Закончившимся на его глазах известно чем.
И все, чего ему в общем-то удалось добиться, – прозвище Казацкого Круля, симпатий среди казаков, с которыми он много и охотно проводил время.
С ними было проще, человечнее как-то, чем с сеймом, магнатами и шляхтой.
Вместе воевали с православной Москвой, вместе воевали с турками, были явно не прочь пройтись по протестантам-шведам.
И самое главное, Владислав, похоже, не возражал против того, чтобы Хмельницкий слегка привел в чувство католиков-поляков.
Вера – это очень важно, но реалии иногда чуть важнее.
Не возражал, и возможно, дал-таки Хмельницкому определенные авансы, перед бегством Богдана на Сечь.
Но подвел.
Ибо умер 20 мая 1648 года, благополучно избежав возможности увидеть, что польские патриоты в состоянии сделать со своей страной, если дать им как следует разгуляться.
Но Владислав отмучался, а поляки и Хмельницкий – нет.
Приключения только начинались, и перспективы были грандиозными.
Вопреки многим, рассуждающим о цели создать Украину немедленно, прям после обеда, Хмельницкий реально хотел только одного.
Вменяемого диалога с поляками, вести который лично он не собирался вообще.
Для этого был король, и если он умер, нужно было выбрать следующего и договориться с ним.
А уж он пусть разбирается сам, в ожидании чего можно приятно провести время, например, ограбив до нитки Львов.
Но выборы короля в Польше – это всегда такая драма…
Было как минимум три партии, которые больше всего ненавидела четвертая.
Радзивиллы, возглавлявшие протестантскую Литву.
Героический Ярема Вишневецкий, предусмотрительно предлагавший убить всех, а потом разбираться, о ком речь.
И сам Хмельницкий, уже вручивший свои визитные карточки под Желтыми Водами, Корсунем и Пилявцами.
Четвертой партией были все остальные: магнаты и шляхта, бесконечные Любомирские и Заславские, Потоцкие и Конецпольские, каждый из которых имел свое мнение и мнение всех остальных.
Предложения Яремы были актуальны и конструктивны.
Выбрать сильного короля, прикрутить амбиции сейма и шляхты, собрать войска и идти походом на Хмельницкого.
Вырезать всех, а потом сжечь все, что способно гореть.
Предложения Хмельницкого-тоже были конструктивны и актуальны.
Выбрать сильного короля, прикрутить амбиции сейма и шляхты, и пусть хоть до смерти друг друга перережут и сожгут живьем.
С условием оставить Украину в покое, под властью гетмана, которому выдать булаву и клейноды, увеличить реестр, убрать к дьяволу католических священников, шляхту и евреев.
Кандидатов, к счастью, было всего два.
Иначе это никогда бы не закончилось.
Ястреб, брат покойного Владислава, Кароль Фердинанд.
Рвавшийся в бой так, что Яреме иногда на него смотреть становилось страшновато.
И умеренный, Ян Казимир, также брат покойного Владислава.
Желавший решить вопрос мирно, к удовлетворению всех сторон.
И вот тут очень важный момент, показывающий, как ошибаются те, кто обвиняет Хмельницкого.
Обвиняет в том, что он оторвался от поляков.
Хмельницкий выбрал наилучший, как ему казалось, вариант.
Голубя.
Умеренного Яна Казимира.
И добился того, что затравленная Вишневецким шляхта, боявшаяся его сильней, чем казаков, также выбрала Яна Казимира.
И весь последующий ад и кошмар, приведший Хмельницкого в Переяславль, – это все умеренный голубь мира король Ян Казимир.
А куда привел бы его ястреб Кароль Фердинанд и всех остальных привел бы – подумать жутко.
Но это все случилось потом.
А пока что Ян Казимир, еще не утвержденный польским королем, слал Хмельницкому письма, подписанные Яном Казимиром, королем шведским.
Пустой титул, приведший очень скоро к Потопу, но звучит красиво.
В Стамбуле как раз удавили очередного султана, татары были довольны, Москва знать ничего не знала и не хотела знать.
Казалось, жизнь начала налаживаться…
Збараж и Зборов.
Год прошел чудесно.
Вот по-настоящему хорошо, и Хмельницкий был полон сил, энергии и надежд.
Год, всего год с момента разгрома поляков под Пилявцами, а кажется, будто век их не видали.
Во-первых, ограбили Львов.
Нет, не взяли штурмом, Бог миловал обе стороны.
Нет, не взяли выкуп, алчность такого уровня это уже не выкуп.
Выжали досуха и ободрали до нитки.
Тугай-бей даже отловил будущего гетмана Левобережной Украины Брюховецкого, но поймал просто так, для себя, не как перспективную личность.
Во-вторых, выбрали короля.
Да-да, я уже писал об этом, вчерашний беглец и субъект вне закона Хмельницкий строчил письма сейму.
Требовал и настаивал, и одно это могло свести с ума людей, намного более устойчивых психически, чем польские магнаты.
Выбрали того, кого поддержал гетман.
Голубя мира, братца покойного Владислава, Яна Казимира.
Который с первых минут начал понимать, куда он попал.
Забегая вперед, скажем, что все стороны, свои, чужие, находящиеся в постоянном перемещении между этими категориями, да и вообще все вокруг через двадцать лет так достало беднягу Яна, что он швырнул полякам их бесценную корону и отбыл во Францию, дожить по-человечески остаток жизни.
С таким коллективом и трон не в радость.
Но то потом, много позже, когда почти все уже умерли, а кто не успел, завидовал тем, кто умудрился.
Третьим, безусловно, приятным для гетмана событием была трагическая, но очень своевременная смерть его ближайшего сподвижника.
Максима Кривоноса, околевшего от какой-то болезни.
Да, герой восстания, войны, близкий и т. д.
Но…
Понимаете, это в начале любого восстания у него может быть несколько лидеров.
А когда более-менее получилось, на вершине становится тесновато.
Герой должен быть один, как говорят Олди, и боливары двоих не носят.
В общем, все было более-менее нормально, до конца мая 1649-года назначено перемирие и гетман пытался как-то разобраться со свалившимся ему в руки счастьем.
Народ наслаждался не просто жизнью, но отчаянной истерикой панов, напрочь изгнанных прочь, и впервые поверил сам в себя.
Паны, они же шляхта всех калибров и рангов, истерили так, что визг доносился из варшавских залов с колоннами и покосившихся избушек на дремучих хуторах.
Во всех корчмах страны была одна и та же картина.
Вытаращенные глаза, встопорщенные усы, стук кружками по столам, полувытащенные из ножен сабли.
Шляхта пила и клялась, клялась и пила, рисуя самые жуткие картины приведения быдла обратно в стойла, наказаний, возмездия и казней.
Так продолжалось всю зиму, и поздно ночью героев тащили за ноги по домам, чтобы не замерзли насмерть в снегу.
А вечером все повторялось по-новой.
Никаких других мер в качестве подготовки пока не было, всегда обходились этим.
Король польский, якобы шведский и чего-то там еще, Ян Казимир, быстро все понял.
И с кем имеет дело, тоже понял.
Презрительно подкручивая напомаженные усики, Ян Казимир уходил из усеянного пьяными телами зала и строил планы.
План был один и очень простой.
Взять Киев.
Надо сказать, что с тех времен поляки бесконечно возвращались к этой идее вплоть до сентября 1939 года, после чего вопрос слегка потерял актуальность.
Радзивилл, гетман Литовский, должен был выступить в поход со своей армией.
Ян Казимир со своей.
План был чудным, но случились две досадные ошибки.
Радзивиллу, по обыкновению, забыли дать денег.
А пока король готовился выступать, войну начал Иеремия Вишневецкий, люто ненавидевший и короля, и казаков, и поляков, и вообще все на свете.
В Крым полетели гонцы с одним единственным словом в шифровке.
«Пора».
Получивший ее Тугай-бей просиял так, что подозрения хана окончательно превратились в уверенность.
Беседа была напряженной и стала еще напряженнее тогда, когда хан заявил, что они едут вместе.
«Куда?? – возопил в последней отчаянной попытке Тугай-бей!! Куда там ехать?!!»
«В Киев хочу, – скупо отвечал хан, – никогда там не был.
«Да где ты вообще был?!» – злобно молчал Тугай-бей, уставившись на кучу одеял в углу шатра.
Помолчали.
«Там действительно столько всего…?» – спросил хан, искоса поглядывая на Тугая.
«Эльдорадо, мля», – мрачно ответил Тугай-бей, моментально сообразив, кому лезть на валы с саблей в зубах, а кому считать выкупы.
Вопрос был решен, и 40 тысяч татар, невиданное еще в этой войне количество, двинулось в поход.
Впереди колонны, маленьким, укутанным в халат пузырем, восседал на белом коне крымский хан Ислам Третий Гирей.
Сзади злобно трясся на своем коньке Тугай-бей, расстроенный до глубины души.
Прибыли, соединились с Хмельницким, у которого была огромная армия, под 80 тысяч людей, и сразу загнали Вишневецкого туда, куда Макар телят не гонял.
В крепость Збараж.
Кто читал «Огнем и мечом» помнит эту драматическую историю.
Так все и было за небольшим уточнением.
Князь наш, героический военачальник Ярема, начал войну лично, без и вопреки приказа короля, когда не готов был ни Радзивилл, этот будущий Мазепа Литвы, ни сам король.
А Вишневецкому было наплевать, и он начал.
Ну и быстро закончил, укрывшись со своими отборнейшими войсками и шляхтой в Збараже, – всего порядка 15 тысяч сабель.
И копий, в том числе, ибо насобирал где-то и крылатых гусар.
Первого июля 1649 года началась осада.
Было проведено пару штурмов, поляки дрались как львы.
А татары и казаки – без особого энтузиазма.
Тугай-бей был не в восторге от перспективы поразить хана своим героизмом.
Хмельницкий знал, что деваться Вишневецкому некуда и помощи ждать неоткуда.
И нечего жрать.
И никуда не спешил.
А жрать действительно было нечего.
Вначале князь Иеремия и его полковники ели только породистых кошек, а все остальные – бродячих.
Но потом дошли до крыс, а тут уж не до выставочных пород.
Голодали жутко.
Но сдаваться не собирались.
Наш руський князь Ярема был лютым и клятым, и люди у него были под стать. Клятые и лютые.
Пока последний человек не умрет от голода у ворот крепости, он будет держать саблю.
Но помощи ждать неоткуда.
«Держите, голуби, – насмешливо фыркал в усы гетман, глядя туда, за валы, где умирал от голода его злейший враг. – Спешить некуда, кошек и крыс больше не осталось, скоро…
И пусть ваш последний с саблей сдохнет у ворот, но не откроет.
Откроем сами, чай не гордые, верно, Тугай-бей?!»
«Верно-верно…» – мелко кивал раскосой балдой старый негодяй, лихорадочно думая, как попытаться скрыть от хана часть барахла из лагеря, когда они туда ворвутся.
Эта мысль мучила Тугай-бея с самого выхода из Бахчисарая.
«Будут лагеря, всегда есть, будет барахло, значит, должен быть какой-то выход…»
Помощи ждать было неоткуда.
Но она пришла.
К чести короля Яна Казимира, он не плюнул на зарвавшегося и угодившего в ловушку Вишневецкого, подставившего всех.
Да, ненавидящего его, Яна, да, поломавшего все планы.
Не плюнул на 15 тысяч осажденных и спешно собирал всех, кого можно было собрать.
К королю пробились-таки гонцы от Вишневецкого с начатым издалека рассказом: «Ваше Величество, у нас тут такое…»
Собрав тридцать тысяч человек и не имея времени ждать остальных, Ян Казимир спешным маршем двинулся на помощь Яреме.
Гонцы понеслись назад, от короля к князю.
«Держитесь, мы идем!!!»
Понеслись, но были перехвачены тугай-беевскими татарами.
«Ну и мы тогда идем», – весело кивнул гетман хану, и союзная армия двинулась навстречу королю.
Оставив под Збаражем половину казаков и немного татар.
Короля застали врасплох 5 августа, под Зборовом.
Пушки Хмельницкого начали бить по спешно возводимому лагерю, и шляхта с ревом бросилась вперед.
Нет, не на врага, как по неопытности предположил было Ян Казимир.
Под возы и телеги, откуда король лично выгонял их пинками, ударами палаша и уколами копий.
Сказать, что король был изумлен и растерян, было не сказать ничего, но ему объяснили это местными особенностями.
Мол, лютые, но берут разбег.
Всю ночь укрепляли лагерь.
Утром казаки ворвались в него, но их выбили.
Потери были огромными, до пяти тысяч человек.
Король начинал понимать, насколько все серьезно.
Но был готов драться до конца.
Конец наступил завтра же.
Татары, вопреки обычным привычкам, атаковали в лоб.
Конница перемахнула через земляные валы и ворвалась в лагерь, за ней валила запорожская пехота.
Часть шляхты попыталась удрать в город, часть опять закопалась под телеги с барахлом, что было опасно, ибо именно к ним рвался Тугай-бей.
Часть же панов сгрудилось возле короля.
Дело, как сказали бы римляне, дошло до триариев, и король лично повел в последнюю атаку немецкую наемную пехоту и остатки поляков.
Бились насмерть, Ян Казимир рубился в первой линии, и его черный панцирь очень скоро стал красным.
Из-под телег, на своего орудующего палашом короля с восхищением и гордостью смотрела шляхта, болела за него и переживала.
Отбились.
Лагерь был разгромлен, войска разбиты, провианта не было.
Через бруствер перелез гонец и отправился к хану.
Король просил мира.
Хмельницкий был в бешенстве.
Он орал на Тугай-бея, швырял в стороны смятые в кулаке серебряные кубки, рвал на груди рубаху и бился головой в стену.
«Они у нас!!! У нас в кулаке!!! Все!!! – орал он Тугай-бею, схватив его за грудки и оторвав от земли. – Понимаешь??!!!»
Висящий над землей Тугай-бей все понимал и грустно кивал.
Хану не нужна была окончательная победа гетмана.
Война должна была продолжаться, обе стороны были подвешены на крючок.
Они впервые встретились.
Хмельницкий, Гирей, Ян Казимир.
Багровый от ненависти гетман.
Багровый от унижения король.
Пунцовый от удовольствия хан.
И зеленый от обиды и жадности Тугай-бей на заднем плане.
Был заключен Зборовский мир.
Дававший невероятно много.
Недостаточно много.
Не давший ничего.
Татары повернули на Крым, получив щедрое разрешение короля грабить все живое по дороге назад и уводить ясырь.
Гетман увел войска, сняв заодно и осаду с Збаража.
Из Збаража выходили войска Яремы, и королевская армия, та самая шляхта, которая отсиживалась под телегами, рукоплескала.
Это был триумф князя Вишневецкого – Героя, Спасителя отечества, несгибаемого рыцаря.
«Так это он-то герой и спаситель отечества?» – грустно усмехнулся про себя Король, машинально водя пальцем по вмятинам на панцире, оставшимся от недавнего боя.
Короля героем не назвал никто, и никто не славил.
Сейм условия Зборовского мира не утвердил.
Война продолжалась, и впереди было Берестечко.
Двум народам было суждено истекать кровью еще десятки лет.
На радость мирно трусящим в Крым татарам.
Берестечко…
(Извините, уж очень длинно и нудно, но иначе не вышло.)
Молитвы.
Триста тысяч человек молились в унисон, и слова на разных языках возносились к небу.
Православные, католики, протестанты и мусульмане просили своих богов лишь об одном.
Дать этот день им!
Моря флагов.
Ветер рвет польские знамена, гнет гусарские пики с флажками.
Треплет бунчуки гетманов, возносит королевский штандарт, хлечет значки немецкой пехоты.
И личное знамя Яремы.
Нет, не Яремы.
Сегодня он Иеремия, Иеремия Вишневецкий, и это поле – поле расплаты за все.
Там, с той стороны, тоже буйствует ветер.
Малиновые стяги, зеленые клинья татарских флажков.
Берестечко.
180 тысяч, король, оба гетмана, Потоцкий и Калиновский, его милость князь Иеремия Вишневецкий, тяжелая конница, тяжелая пехота, куртки жолнеров, пестрые жупаны посполитого рушения и обозных.
Они тоже будут драться, сегодня такой день.
Драться будут все, и никто не уйдет до тех пор, пока руки держат сабли.
Лес копий.
Три года войны, все помнят, как было до нее, и никто не хочет назад.
Они будут стоять до тех пор, пока целы копья.
А потом возьмутся за сабли, за топоры, за оглобли, зубами рвать будут на части.
Стоят запорожцы, вечные люльки в беззубых ртах.
Эти будут курить даже в аду, они и есть пехота ада, и устроят ад тем, кто напротив.
За этим и пришли.
Стоят реестровые.
Именно они все начали.
Не примкни они к гетману, все умерло бы, закончилось еще под Кодаком.
Они для себя выбрали, обратной дороги нет.
Крестьяне, огромной черной массой.
Хмурые, злые.
Оборванные, кто с чем.
Там, напротив, на той стороне поля, польский лагерь.
Паны.
А они хлопы, быдло.
Хороший хлоп – покорный хлоп.
Кнутовище под нос, спине – плеть.
Чтобы не смели глаза поднять.
Хороший пан – мертвый пан.
Звериная жестокость, реестровые и запорожцы не творят такого.
За все обиды и все провины.
Цепи в руках, тяжелые цепи и колья.
Острые колья.
Надо просто встать.
Упереться и ждать, когда паны попрут.
Когда конница прорвется к телегам.
А потом сбить цепью с коня и кол в грудь.
За все.
100 тысяч у гетмана.
Готовы.
Ждут.
Тугай-бей лениво жмурится на солнце.
Злое июньское солнце, но не для него.
Солнце Крыма злее.
Тянется по-кошачьи в седле, щурит узкие глаза, жует какую-то дрянь, зубы вяжет терпкий вкус.
«Хор-р-р-роший день.
Да, поляки собрали большую силу».
Тянется в седле Тугай-бей, смотрит на поле.
Не как на силу смотрит, как на ясырь.
Больше пригнали, больше пойдет в Крым, сбивая ноги в кровь на пыльных дорогах…
Оборачивается, кисло смотрит на зеленый шатер, морщится.
Хан приперся.
20 тысяч татар, хан решил привести сам, не дал ему.
Ревнует…
Тяжела она, ханская доля, и судьба злая.
Стамбул следит пристально, и всегда рядом родственники и честолюбивые мурзы…
Ислам-Гирей мрачен.
Лежит в шатре, евнухи машут охвостьем павлина, пытаясь нагнать прохладу.
Гирей мрачен.
Не нравятся ему эти игры лоб в лоб.
Не то.
Не набег, не засада, не рывок, лоб в лоб с панцирной конницей и немецкой пехотой, стоит ли овчинка выделки?
Гетман уверял, что стоит, бил себя в грудь, клялся Богом.
Гирей верит гетману.
Но смотрит, задумчиво смотрит за откинутый полог шатра туда, вдаль, где виднеется крошечной точкой знамя.
Знамя Вишневецкого.
Гетман спокоен.
Все здесь.
Богун, Джеджалий, Гладкий, Гирей с Тугай-беем.
Нужно просто изморить поляков, растянуть их, как не раз прежде, поймать на слабину и ударить.
Один раз ударить, но так, чтобы они сломались, как ломались всегда.
Чтобы бросилась наутек конница, топча своих.
Заметались испуганными курами жолнеры, ударилась в панику шляхта.
И тогда нужно просто подтянуть пушки и расстрелять немцев.
И спустить татар с поводка…
Гетман невидящими глазами смотрит на польский лагерь.
Там враг.
Его личный враг.
Он знает там всех.
Короля, этого злосчастного Яна Казимира, Потоцкого, Калиновского, Чарнецкого и Сапеги.
Нет, он их не ненавидит.
Они договорятся, если останутся живы.
Ярема.
Он ненавидит Ярему.
Пока Вишневецкий жив, ничто не безопасно.
Дамоклов меч, висящий над головой и наводящий ужас.
Там два таких, Ярема и идущий на Киев Радзивилл, великий гетман Литовский.
Но Радзивилл потом, а Ярема сейчас.
Не дать, не дать уйти…
Иеремия ненавидит.
Ненавидит всех.
Ненавидит так люто, как-только может ненавидеть человек сильный, с выкрученными обстоятельствами руками.
Ненавидит шляхту.
Этих заносчивых нищебродов, жрущих свой поганый гонор на завтрак, обед и ужин, в дырявых жупанах.
Вечно пьяных, вечно орущих и имеющих голос.
Точно такой же, как у него, князя Вишневецкого, голос в сейме.
Орущих: «Вето», – и хоронящих и свою Речь Посполитую, и все остальное вокруг.
Ненавидит магнатов.
Нет, это не просто ревность.
Куда им до него, он – Князь, и их, такие же точно титулы – ничто рядом с его мощью.
Они не понимают.
Они не понимают, с чем столкнулись.
Они думают: хлопов надо загнать в стойло, просто прищучить наконец-то, и все образуется.
Нееет…
Он видел, как горят его города.
Видел, как жолнеры спешно кидают скарб в телеги и мчат впереди своих возов, унося ноги из брошенных замков.
Это унижение дрожит в нем до сих пор, гнев душит, разрывает на части, ему тесно в доспехах и хочется выплеснуться и убивать.
Он видел, что они делали с его людьми.
Видел колья, выколотые глаза, вырезанные языки.
Он сам сажал их на колья сотнями, вырезал языки, глаза и сердца, жег заживо и приколачивал к крестам.
Тут только двое их – он и Хмельницкий, тех, кто понимает, что происходит на самом деле!
Никакого мира, никакой пощады!!!
Их нужно убить!
Всех!
До единого!
Втоптать в землю на этом проклятом поле, расстрелять артиллерией, поджечь их поганые возы и пусть горят в аду вместе с ними!!!
Он ненавидит Хмельницкого.
У них личное.
И короля ненавидит.
Этого выскочку сумасшедшего, нудного святошу, получившего трон только потому, чтобы он не достался ему, Вишневецкому.
Что он знает о власти?
Когда-то он развлекал гостей.
Лето, ночь.
Его люди засыпали все вокруг солью.
Утро, и проснувшиеся гости решили, будто кругом лежит снег…
Что Ян Казимир, полушвед, полуникто, об этом знает?
Потоцкий и Калиновский.
Два набитых бурдюка, гетманы коронный и польный.
Опять же, лишь бы не он.
Проиграли все и ходят надутые от спеси, с хвостом челяди за спиной.
Иеремию душит ненависть.
Она передается его людям, и они машинально сжимают рукояти сабель.
Скоро…
Ян Казимир молчит.
На коленях в руках четки, губы беззвучно шепчут молитву.
Глаза навыкате устремлены вверх, взгляд прикован к распятию.
Король, Божьей милостью король польский, шведский, великий князь литовский.
Насмешка судьбы.
Король без власти среди этих спесивых дикарей, выведший их против таких же дикарей, просто без ярких кунтушей.
Это его миссия – привести эту землю к покорности – твердой рукой, огнем и мечом.
Он выполнит ее во славу Господню, но как же тоскливо слышать эти пьяные вопли, видеть эти пьяные рожи, находиться среди этих ничтожеств.
Король закрывает глаза.
Пальцы перебирают четки…
Звучит труба…
Татары начали.
Вылетели лавой, рассыпались по полю.
Набрасываются, словно свора собак, осыпают ливнем стрел и шарахаются в притворном ужасе.
Командует Тугай-бей.
Раскосая морда сияет, падает на шею с шлема тяжелая кольчужная сетка и развеваются в воздухе лисьи хвосты с нахлобученной на шлем шапки.
Тугай-бей весь закован в броню, тяжело закован, не на крымский манер.
Он ждет боя, тяжелого боя, и не хочет сюрпризов.
Воют татары, горит соседнее село, и рвется из польского лагеря конница.
Легкая конница, не рейтары, ревут Конецпольский и Любомирский, вращает саблей над головой Сапега, хмуро и надменно смотрит с седла Иеремия.
Его люди стоят, готовые к бою, но не шелохнутся без его команды.
Татары бегут, поляки поворачивают коней.
Тугай-бей смеется, хохочет, скалит зубы.
«Не повелись!
Ничего, не сегодня.»
Ночь.
Все спят, злейшие враги спят, выставив часовых.
Не сегодня.
Спят все, кроме короля.
Беззвучно шевелятся губы в молитве, ноют затекшие колени…
Утро.
Ислам-Гирей очнулся.
Вывел орду, небо черное от бунчуков, валят черной волной, взошли на высоты.
Король молчит, не вышел из шатра.
Потоцкий командует, поляки рвутся вперед к вражескому лагерю.
Реют малиновые стяги, Хмельницкий встает в седле и поднимает зажатую в кулаке булаву!
Рев тысяч глоток, запорожцы бросаются на польскую пехоту, бьют ее вдребезги, пехота бежит.
Бежит Потоцкий, бросив свое знамя, бросают знамена остальные, злобно скалится Тугай-бей.
«Пора, – шипит он хану, – сейчас!»
Ударить, ворваться в лагерь на плечах, жечь, устроить резню.
Хан с сомнением смотрит на поле и разворачивает коня.
Вишневецкий с досадой смотрит на поле и слезает с седла.
«Не сегодня…»
Ночь.
Триста тысяч человек спят.
В шатрах, под телегами, под открытым небом.
Губы короля шевелятся в беззвучной молитве…
«Сегодня!»
Один фланг Потоцкому, второй – Калиновскому!
Король в центре, с ним немецкая пехота, Ян Казимир не верит в поляков!
Иеремия поведет войска в атаку.
Строятся за его спиной крылатые гусары, строятся надворные жолнеры, строится шляхта.
Мрачными рядами стоят восемь полков реестровых.
Они не пошли за Хмельницким, пошли за Вишневецким.
Его казаки против казаков гетмана.
Это их война, что делают здесь поляки и татары?
Вперед!
Иеремия рвет коня, не сабля, но меч в руке, конница мчит вперед, выгибая стальной дугой польский фронт.
На холме, бок о бок сидя в седлах, жрут засахаренные орехи Тугай-бей и хан.
Мрачен Тугай-бей, надут и мрачен.
Ударить бы сейчас во фланг, рвануть, вцепиться в сверкающий клин и размотать по полю.
Задумчив хан.
Молчалив и задумчив, и взгляд напряженно ощупывает польский строй и казацкий лагерь…
Хмельницкий видит Ярему.
Глаза вспыхивают.
Сигнал, реестровые бросаются вперед.
На реестровых.
Сшиблись.
Рубит конница, вылетают из седел поднятые на копья всадники.
Кружат крылатые гусары, уносясь прочь, набирая разбег и врубаясь в ощетинившийся строй запорожцев.
Нетерпеливо цокает языком Тугай-бей.
Мрачен и задумчив хан…
Подались.
Хмельницкий бросает полки вперед, они давят, и Ярема увяз.
Король поднимает глаза к небу.
Бесстрастное лицо, ниточка усов по французской моде.
Пальцы тянут платок из латного рукава…
Молчит, смотрит, как извивается под ударами колонна Вишневецкого.
Магнат…
По холеному лицу пробегает презрительная улыбка.
Кивок ординарцу: «Пора».
Железный квадрат немецкой пехоты мерным бегом устремляется вперед.
Наваливается, вливает силы в выдохшиеся войска князя Вишневецкого, давит казацкую пехоту.
Ревет артиллерия.
«Не сейчас».
Хмельницкий машет булавой, реестровые бегут к лагерю, бегут запорожцы.
Рвется следом шляхта, и возы огрызаются залпами, вышвыривая из седел самых отчаянных.
Король наклоняется к ординарцу: «В Европе это делается так!»
Польская артиллерия обрушивает огонь!
Не на возы, на татар!
Летят, разорванные в клочья люди и лошади.
Ядро вырывает из седла Тугай-бея, швыряет его, словно щепку на землю.
Мертво смотрят в небо раскосые глаза.
Ядра рвут татарскую конницу, валят ханский шатер, вздымают столбы пыли и земли.
Хан визжит!
Визжит, как раненый зверь!
Швыряет коня в сторону, кричит, и Орда мчит вслед за ним.
Прочь!
Фланг пуст.
Татары исчезают в июньском мареве, будто и не было их никогда.
Король с надменной улыбкой смотрит на Вишневецкого, на взмыленном коне, в окровавленных доспехах.
«В Европе это делается так!»
Гетман в бешенстве.
Страшен в бешенстве Богдан, яростен и страшен.
Взлетает в седло, грузен и немолод, а взлетел соколом.
Гетман мчит за ханом, и Выговский мчит за гетманом, мчит во весь опор, словно злая судьба гонится за ним.
Злая судьба у Выговского, но не сегодня…
Мальчишка-джура скачет вслед, отчаянно колотя босыми пятками пегую кобылу.
Часы гонки.
Догнали.
Гетман ревет, ему наплевать, кто он и кто хан.
Хан визжит, брызги слюны летят изо рта!
Он безумен от страха и бешенства, гетман безумен от бешенства и гнева!
Нукеры упирают острия копий в грудь Хмельницкого.
Чьи-то руки выдергивают булаву из-за пояса, вытаскивают из ножен саблю.
«Увести», – презрительно бросает на глазах остывающий хан.
Хмельницкий дышит раненым буйволом, заламывают руки, уводят.
Бесстрастный Выговский следует за гетманом сам.
Бесполезная сабля беспомощно хлопает по бедру…
Мальчишка-джура разворачивает кобылу, что есть сил лупит пятками по бокам.
Мчит стрелой.
Назад, к своим.
Окопались.
Главный, Филон Джеджалий.
«Измена», – бежит по рядам шепот отчаяния.
Измена!
Хан бежал, и гетман пленен, поляки бьют из орудий, с наглой ленцой, пристреливаясь по лагерю.
Ночь.
Поляки спят.
Беззвучно шевелятся в молитве губы короля.
Казаки копают вал и сколачивают между собой возы…
Утро.
Посольство к королю.
Полковник Крыса передал просьбу о переговорах, но назад возвращаться не хочет.
Ян Казимир все понимает.
Ультиматум.
Выдать пушки, знамена, гетманскую булаву, старшину, сдать оружие и на колени.
Хлопы!
Казаки просят вернуться к Зборовскому договору.
Король отдает приказ артиллерии.
«Открыть огонь!»
Конницы больше нет.
Фланга нет.
Артиллерия слаба.
Шансов нет.
В казацком лагере выборы.
Четвертый вождь за неделю.
Хмельницкий, потом Джеджалий, потом Гладкий, теперь Богун.
Мирно выбрали, без резни.
Надо уходить.
Поляки готовятся к штурму.
Надо уводить всех, кого можно.
Ночью сооружают гать.
Узкая, хлипкая.
Пушки не пройдут, бросить пушки.
Поляки прут всей силой.
Гетманы ведут войска, ведет своих Иеремия, выехал на поле король.
Строится немецкая пехота, рвется в бой почуявшая кровь шляхта.
Узкая гать.
Ревет польская артиллерия.
Полк за полком проходит тонкой цепочкой, хмуро смотрит Богун, хмуро идут полковники.
Ревет артиллерия.
300 запорожцев.
Три сотни, закупорили гать, остались на поле.
Наседает немецкая пехота, ревет артиллерия.
Бессильно глотает слезы Хмельницкий в душном шатре.
Хан спокоен.
Выговский бесстрастен.
Ушли.
Пятнадцать тысяч остались лежать на поле Берестечко.
Пятнадцать тысяч и триста запорожцев.
В лагере поляков пьет горькую полковник Крыса.
Бывший полковник Крыса.
За стол не пригласили…
Пьет шляхта.
Безумно пьет, похваляется подвигами.
Павианами ходят гетманы.
Налилось кровью лицо князя Иеремии Вишневецкого.
Упустили.
Упустили всех.
Ненависть душит князя, убивает его изнутри, рвет на части.
Мрачно смотрит в смеркающиеся сумерки Стефан Чарнецкий.
Беззвучно шепчет молитву король.
Болят затекшие колени.
В ночь уносятся гонцы.
В Варшаву.
И к Радзивиллу.
Польский День.
Но еще не вечер…!
Наш Князь.
Знаете, каково это быть украинским князем в Польше или магнатом в Украине?
Чужой среди своих, чужой среди чужих.
Беда наша в том, что мы все время меряем историю своей меркой, пытаясь разделить на плохих и хороших.
А жизнь сложней, бывает так, что ни плохих, ни хороших нет, есть такие, какие есть.
Таким и был князь наш, Иеремия Вишневецкий.
Ярема.
Дравшийся за Польшу тогда, когда поляки за нее драться не собирались.
И за Украину.
Такую, какой он ее себе представлял.
Детство – не пожелаешь врагу.
Вот казалось бы: есть все! И Судьба, отсыпавшая так щедро это все одной рукой, тут же это все отнимает другой.
Достойнейшие родители, православнее не бывает.
Мать – двоюродная сестра Могилы, митрополита Киевского.
Отец на этих Могилах собаку съел.
Два похода в Молдавию за 7 лет, магнатские армии усаживали на престол господарей представителей рода Могил.
Второй поход закончился печально.
Папаша Яремы проявил такие прыть и резвость, что коллектив начал чувствовать себя неуютно.
И один из кубков с вином оказался щедро приправлен какой-то отравой.
Так трехлетний Ярема потерял отца.
А дальше свое веское слово сказала европейская демократия.
Сизигмунд Третий, король польский, по триста лет всеми забытому налоговому долгу наложил лапу на майно Вишневецких и, даже не дав им оправдаться, решил вопрос в суде.
Неподкупном, естественно, приговорившем мать Яремы и его самого с сестрой к изгнанию, причем с ними и общаться запретили.
Европа – такая Европа иногда, детям по пять лет было.
Мать умерла через год, и пацаном занялся дядя, Константин.
«Что делать, если тебя вышвырнули из Варшавы?
Верно, ехать во Львов».
И Ярема поехал учиться в иезуитском колледже, этой феерической кузнице местных кадров, умудрившейся подготовить и Вишневецкого, и Хмельницкого.
Потом Европа, Нидерланды, Италия.
Посмотрели, как живут люди, и справедливо оценили, что лучше, чем дома, нигде.
В 1631 году добрый наш князь, Ярема Вишневецкий, вернулся домой, в родные Лубны, и жизнь была прекрасной.
Знаете, до войны 1648 года никто никогда не сказал, что Вишневецкий плох.
Он был образцом князя, магнат, население территорий которого составляло 300 тысяч человек.
Уже давным-давно католик, строивший и православные монастыри и костелы, хозяйствовавший, как для себя.
Представляете, что такое украинские магнаты того времени?..
Лето.
Вечер.
Бал в замке.
Гости, разодетая шляхта, празднично пьяная; дамы, красивые, как всегда на нашей земле; бесстрастные лица часовых, открыто одетых в броню, время такое: в одной руке кубок с вином, в другой – сабля.
Музыканты наяривают что-то заводное такое, рвущее душу, танцуют все, раскрасневшиеся щеки девиц и топорщащиеся усы кавалеров.
Перепились, натанцевались, отрубились.
Наутро глядь в окно – зима.
Посреди июля.
Куда хватает глаз, все усыпано снегом.
Люди хозяина замка всю ночь рассыпали соль по окрестностям, чтобы к утру впечатлить гостей.
Понты, они ж не вчера родились, святое дело.
В общем, князь вернулся домой и сразу угодил на войну.
Знаменитую Смоленскую войну, о которой любители порассуждать о том, как царство Московское спасло Хмельницкого, почему-то скромно молчат.
Все было прозаично.
Король польский Сизигмунд умер, Владислава, по-прежнему скромно считавшего себя русским царем, короновать поляки еще не успели, и русские решили, что пора.
Вчера было рано, завтра будет поздно.
И, нарушив длящееся перемирие, двинули войска, надеясь вернуть Смоленск.
Забегая вперед скажу, что эксперимент этот закончился так себе.
Капитуляцией армии, казнью злосчастного воеводы Шеина по возвращении домой и разбитыми надеждами на Смоленск.
Правда, Владислав от своего мифического титула отказался, но Смоленск удалось вернуть лишь спустя 20 лет, когда Хмельницкий основательно поумерил шляхетскую прыть.
Так что, кто б там без кого не справился, вопрос достаточно неоднозначный.
Но вернемся к Яреме.
Прибывшему на войну во главе… казаков.
Да, именно так, жесточайший за всю историю враг казаков всю жизнь, вплоть до самой смерти, везде, включая Берестечко, ими командовал.
Так вышло, казаки были у всех сторон, и запорожцы, и королевские реестровики, и в армиях магнатов.
Так вот, орлы Яремы, упомянутые казаки и надворная шляхта, отличились даже на общем, далеком от вершин гуманизма фоне.
Жгли.
Жгли села, убивая жителей поголовно, с абсолютной беспощадностью.
Ничего личного, война.
За Яремой закрепилось прозвище – Поджигатель.
Шесть лет мирной жизни.
Хозяйство, меценатство.
Пасторальная картина, идиллия.
Война.
Казацкие восстания, 37–38 годы, Павлюк, Острянин и Гуня.
Не где-нибудь, прямо здесь, на землях Яремы, Левобережье полыхнуло.
Вот тут-то двадцатипятилетний князь показал себя тем, кем потом детей пугать будут.
Осиновые колья и отрубленные руки для пленных, убивайте их так, чтобы они чувствовали, что они умирают(с).
Убили, прочувствовали.
Десять лет мира.
Золотое десятилетие, 1638–1648 года.
Украина цвела.
А потом полыхнула, взорвалась, и все, абсолютно все полетело под откос, рухнуло, погребенное под обломками.
Хмельницкий и Вишневецкий поняли друг друга с первой секунды.
Один похоронит другого, лишит всего, уничтожит.
Не получится никак иначе, и пытаться незачем.
Они и не пытались.
Вспыхнувшая ненависть жгла так, что зарево слепило Варшаву.
Яреме некуда было отступать, все, что у него было, висело на волоске.
Хмельницкому некуда было отступать, все, что у него было, у него забрали.
Отступлюсь от драматизма ради своего любимого героя – Тугай-бею еще как было куда отступать.
Но он не для того приволокся за тридевять земель, чтобы вот так все бросить.
Отступать не собирался никто.
Никто из наших, напишем так, как есть, оба они, и Хмельницкий, и Вишневецкий, были вполне нашими, и поляки боялись их примерно одинаково.
Понеслась.
Гетман тянул к себе всех, кого можно.
Запорожцев, реестровых, крестьян, татар.
Князь тянул к себе всех, кого можно было, надворные хоругви, остатки разбитых под Желтыми Водами и Корсунем войск, мелкую шляхту, бежавшую из разоренных имений.
Страна горела!
Две армии кружили, оставляя за собой кровавый след.
Варшава неспешно выбирала короля вместо умершего Владислава Четвертого.
Сеймы, кандидаты, балы, переговоры, пьяная шляхта в корчмах, мещане, с наслаждением вдыхающие запах свежего хлеба у лавки булочника.
Огонь!!!
Хмельницкий натравил на Ярему Кривоноса, кто бы ни победил, гетман в накладе не оставался.
Казаки Кривоноса творили настолько жуткое, что кровь стыла в жилах.
Ярема отвечал так, что Смоленская война и подавления восстаний конца тридцатых казались мелочами жизни.
Суд князя был коротким.
Кто помогал казакам?
Кто убивал евреев?
Кто убивал шляхту?
На кол, сотни посаженных на кол, облитых смолой и подожженных, с выколотыми глазами и отрубленными руками.
Точно так же в Литве действовал Радзивилл, и Хмельницкий писал об этом сейму: «Уймите своих, иначе я спущу с цепи моих».
На сейме размышляли…
Пили вино, беседовали, опрашивали прибывших с Украины.
Всем, абсолютно всем было понятно, что государство надо спасать.
Было ясно, что нужна рука, тверже некуда.
Было очевидно, что есть лишь одна такая – Иеремия Вишневецкий.
Было несомненно, что как-только Ярема – король, прощай вольности.
Чтоб никто не сомневался, Хмельницкий писал, что конкретно он сделает с бедняжкой Польшей, буде королем изберут-таки князя.
Королем выбрали Яна Казимира, брата Владислава.
Начались долгие переговоры, посольства, торги.
Ярема носился, как загнанный волк, разоренный и ошалевший от ярости.
Летом 1649-го капкан захлопнулся.
Перемирие!
«Какой перемирие??!!» – дурным голосом орал князь, багровый от бешенства, места себе не находящий.
Восставшие грабили и насиловали, жгли и резали, его люди жгли и резали в ответ, вопрос стоял: или – или!!
Какое перемирие??!!!
Войска Яремы были крепко побиты на Брацлавщине, и он заперся в Збараже, пятнадцать тысяч, шляхта, жолнеры, все, кто еще мог сражаться.
Штурм за штурмом, Хмельницкий смеялся в усы, хохотал, глядя на свои сто тысяч, занявшие все окрестности.
Ни один государь Европы и близко не мог выставить такую армию.
Услышав об этом, Тугай-бей принялся таскать за собой где-то украденную карту Европы, рассматривая ее и размышляя о перспективах…
Войска Вишневецкого голодали.
Жрали коней, собак, кошек, крыс. «Скоро друг друга жрать начнут ляхи!!!» – хохотал гетман, хорошо осведомленный о нравах польских элит.
Скрипя зубами, страдая от унижения, пунцовый от него, Иеремия Вишневецкий послал гонца к королю с просьбой о помощи.
Утром его голова перелетела обратно через частокол.
Вишневецкий слал еще и еще, и головы безумно ухмылялись с кольев, внушая ужас осажденным.
А потом один смог прорваться и как был, оборванный и грязный, рухнул на колени перед королем.
«Князь Иеремия простит о помощи!» – хрипел гонец запекшимися губами, и король молча жевал подкрученный на французский манер ус.
Все знали, что король знал, как Вишневецкий его ненавидит.
Знали, и возможно, вспомнили об этом, глядя, как король садится в седло и, собрав всех, кто был под рукой, бросается на помощь князю.
А может, и потом вспомнили, когда были перехвачены Хмельницким под Зборовом и под улюлюканье ломившихся в лагерь казаков и татар Тугай-бея лезли под возы, прячась от врага.
Вспомнили, когда несчастный король, в панцире, и с мечом в руке, пинками выволакивал из-под этих возов и гнал в бой.
Шляхта, она такая шляхта.
Был заключен мир.
Первым условием, которое выдвинул Хмельницкий – ни следа ноги Яремы на Левобережье.
И никаких военных должностей в Польше, никогда.
И вышло так, что король, спасший князя, привез на сейм условия унизительного договора.
А угодивший в западню князь Иеремия Вишневецкий, эту войну развязавший, вышел из осажденного Збаража Героем, Кумиром Польши и шляхты.
Панянки заламывали ручки, слушая истории, как в далекой Украйне Чудовище Хмельницкий было остановлено Рыцарем Иеремией.
Правда, никто не задавался вопросом, как вышло так, что Чудовище себя прекрасно чувствует, а Рыцарю пришлось убраться, пока жив, но разве эти подробности интересны панянкам?
Возможность поквитаться выдалась при Берестечке.
За все, за поломанную жизнь, за разоренные владения, за сожженный Бар и бойню под Староконстантиновым, где Ярема умолял дать ему пехоту для решающей атаки, за бегство от Пилявец и бегство из Львова.
За крысиные хвостики на тарелке в Збараже и воду из луж там же.
Никаких команд издалека.
Никаких где-то там, на белом коне, на вершине холма.
Иеремия Вишневецкий лично водил войска в атаки, раз за разом, яростно, люто.
Ненависть, до черноты исказившая черты лица, плащ за спиной, знамя, развевающееся сзади в руках знаменосца!
Вишневецкий вел в атаку польскую конницу, и король вел, и все они вели, и день был их.
Бежал хан, увозя с собой плененного гетмана, остался навсегда в так полюбившейся ему стране Тугай-бей, сбитый с коня ядром, уводил остатки запорожцев через гать выбранный под орудийным огнем командиром Богун.
Это был Разгром, Триумф, и лавры несли, складывали к ногам Вишневецкого.
Его не выбрали в короли, ему не дали войска, сделав гетманом, но он вел Польшу на войну чудовищной силой своей воли.
И ненависти.
Не задалась любовь.
Спустя полтора месяца после Берестечка князь Иеремия Вишневецкий сожрал огурец с медом.
Вот казалось бы, 39 лет, здоровый молодой мужик, в шаге от короны, какие огурцы???
Это все равно что суши запивать кумысом, как один претендент на гетманство в тех же местах, но позднее.
Съел.
И умер, абсолютно неожиданно, на глазах взбесившегося в секунду войска.
Войско взорвалось.
«Князя отравили», – орали жолнеры, орала шляхта, переглядывались с тревогой магнаты.
Армия потребовала вскрытия.
Ян Казимир, первая жертва незаданного вопроса: «Кому выгодно», – не возражал.
Вскрыли.
Следов отравления не нашли.
Судьба.
Рок.
Королем польским, пусть слабым, пусть совсем ненадолго, стал сын Яремы, Михаил Вишневецкий.
Знаете, вот никогда не пойму этой дикости.
Анна Ярославна, из Киевской Руси, которая к нам имеет весьма отдаленное отношение, стала женой французского короля.
И это будоражит умы, невероятно.
Вот вам наш, уж больше просто не бывает, князь, чей сын, триста лет назад стал польским королем.
Ни слова об этом, никогда.
Ну и ладно, мы-то знаем.
Наш князь, и наш гетман, персонажи нашей же истории.
Такие, какими были.
Яростные, противоречивые, забытые историей и забитые пропагандой.
Но какие орлы, а?!
Куда там панам!
Резня.
Знаете, это Украина.
И оттого, что-тогда она так не называлась, суть не меняется.
Свои здесь бывают иногда опаснее чужих.
И никогда ничего не прощают.
Битва под Берестечком, разгром, унизительный и с невероятными потерями, изменил всех.
Поляки настроились на «как всегда».
Считали, что уже взяли свое огнем и мечом, нужно лишь вернуть все на круги своя.
У Хмельницкого был выбор.
Без выбора.
Еще полгода, год, в подвешенном состоянии.
А потом или порвут свои, растерзают, как бесконечное множество казацких ватажков до него, да и после него тоже.
Либо расстрел, как у Богуна и Выговского, веревка или плаха.
Не задалась дружба с поляками, не задалась навсегда.
И гетман выбрал.
А раз выбрал, то – добро пожаловать, испытанные друзья и союзники восставшего народа.
Ибо лучшее, – враг хорошего, а что до безумной цены – так где и за что ее нет?
И отряды крымских татар привычно потекли через степь, хищно поглядывая по сторонам в поисках поживы…
Вышло так, что у нас был союзник и вполне официальный.
В чинах, при должностях, легитимный, а потому особенно ценный на фоне всеобщего непризнания.
Молдавский господарь Василий Лупа.
И все было хорошо, но после Берестечка эта Лупа начала вести себя как последняя скотина, заигрывая с поляками и проявляя гнусное неуважение и неуместную многовекторность.
На поляков сил уже-пока не было, а вот чуть придушить Лупу в дружеских объятиях, так это вполне.
На том и порешили.
А чтоб господарь понимал, что намерения у нас самые что ни на есть серьезные – женить гетманского сына, Тимофея Хмельницкого, на Лупиной дочке, Розанде.
Красиво и элегантно.
Дабы свадьба прошла в обстановке по настоящему теплой и дружеской, Тимофею выдали с собой несколько тысяч пехоты, как говорится, с друзьями гулять всегда ярче и интересней.
«Свадьбы не будет!!» – рявкнула Польша, но тихо, чтоб никто не догадался.
И на перехват тимофеевского праздничного шествия двинулась армия Мартина Калиновского, старого, еще со времен Корсуня, знакомого Хмельницкого, ласково именуемого Мартыном за созвучие имени и повадки.
20 тысяч поляков, включая 5 тысяч кавалерии и немецких наемников, приволоклись к горе Батог и встали там лагерем, решив, что они в засаде.
Место было выбрано так, чтобы подчеркнуть небывалый боевой дух и решимость, со всех сторон река, лес, болото и гора.
Опыт – сын ошибок трудных и грустных.
Кстати, обратите внимание на то, что даже горькие приключения предыдущих пяти лет не вызвали у шляхты желания массово идти в войска.
И у не шляхты не вызвали.
Приходилось нанимать немцев, которые тупо стояли насмерть, пока паны выясняли, кто больше патриот.
Поход Мартына, как мы уже поняли, проходил в обстановке строгой секретности.
Сурово приложив к губам палец и многозначительно оглядываясь, шляхта пила за победу и рвала на груди рубашки с таким треском, что Хмельницкий не мог не узнать, даже если бы захотел.
И он узнал.
Несколько полков отборной казацкой пехоты, ветеранов, испытывавших к полякам особую нежность, вместе с Тимофеевскими, тысяч 12 и тысяч 8 татарской конницы, убежденных охотников за сувенирами, готовых ради памяти убитого старины Тугай-бея, открывшего им этот увлекательный квест, перерезать и переловить все живое, чтобы выглядеть солидными людьми на невольничьих рынках потом.
Снялись с места и двинулись к Батогу, где сделавшие в этот раз вроде все правильно поляки предавались тому, чему они предавались всегда, в любой ситуации и под любым командованием.
Пили.
А у Хмельницкого в этот раз не пили.
Оставили на потом…
И вот 1 июня 1652 года первые татарские отряды появились в виду польского лагеря.
Это была игра, в которую поляки были готовы играть вечно, и татарам она тоже нравилась.
Не задаваясь вопросами, а почему татар так мало, и где остальные, не задумываясь о том, а где, собственно, казаки, без которых татары в бой не рвались, доблестная польская кавалерия атаковала.
Летели, гремя броней и треща перьями, крылатые гусары.
Вращали глазами и саблями жолнеры в пестрых жупанах, все было очень ярко и оживленно.
Татары в ужасе бежали, поляки возвращались в лагерь, снискать похвалу и приложиться к кружке, и потом все начиналось по-новой.
Правда, татар становилось с каждым разом все больше и больше, но математика – недостойная шляхтича наука, давайте сюда всех, всех порубаем, клянусь предками герба шляхтичей Свинорыльских и т. д.
Так и прошел весь день.
Усталые, но счастливые, поляки завалились спать.
А в это время плотные массы казацкой пехоты беззвучно выходили из леса и окружали польский лагерь.
Ласково помахав топтавшимся в ожидании татарским мурзам, мол, мы о своем, о девичьем, Хмельницкий, приобняв за плечи своих полковников, шепнул им буквально четыре слова.
«Мне не нужны пленные».
И пожелал всем спокойной ночи.
А утром, едва взошло солнце, войска бросились на штурм.
Со всех сторон.
Дрались ожесточенно, но казацкая пехота повалила частокол и ворвалась в лагерь.
Среди польской конницы началось некоторое оживление, которое человек неискушенный мог бы принять за подготовку к атаке.
Мартин Калиновский неискушенным не был, поэтому сразу приказал немцам стрелять по беглецам.
«По каким?» – недоуменно поинтересовались немцы.
«Щас увидите», – мрачно сообщил Калиновский.
И действительно, цвет польского дворянства, верхом и при оружии, в самый драматичный момент битвы совершил героический рывок, прорвался через огонь своей же немецкой пехоты, через строй пехоты казацкой и татарской конницы и удрал, теряя людей, куда глаза глядят.
С огромными потерями, но полторы тысячи бравых орлов все же смогли сбежать, доказав, что бесстрашие не знает преград.
Чтобы не было темно и скучно, Хмельницкий приказал поджечь стоги сена.
Глядя на то, как в зареве пожара казаки штурмуют редут немецкой пехоты, Мартин Калиновский хлопнул по плечу сына, мрачно улыбнулся и потянул из ножен саблю.
Как в последний раз.
Разгром был жуткий.
Три тысячи убитых, 5 тысяч пленных.
«Продай их мне, а?» – обратился Хмельницкий к Нуреддину, возглавлявшему крымских татар.
50 тысяч талеров.
«Ты себе еще наловишь, а я к этим уже привык».
Ударили по рукам, и Хмельницкий, своей тяжелой упругой походкой прошелся вдоль бесконечных рядов шляхты.
Постоял, посмотрел, помолчал.
А потом кивнул головой.
И пленных начали убивать.
Резать, в самых зверских традициях того времени, помноженных на личное.
Напрасно бились в истерике татары и дергали за рукава некоторые полковники.
Три слова.
«Убить их всех».
Два слова.
«За Берестечко».
Убили всех.
Обратных дорог быть не должно.
Хмельницкий не простил.
Неподалеку, забившись в стог сена, рыдал от бессильной ненависти будущий герой Польши, Стефан Чарнецкий, раненый, безоружный, беспомощный.
Он был одним из тех немногих поляков, кто видел это и остался жив.
И никогда не забыл, месть без срока давности.
Чарнецкий тоже не простил.
Два несчастных народа, которые веками ничего не прощают друг другу.
А свадьба Тимофея таки закончилась плохо.
Но то уже другая история.
Обычно большинство авторов как-то мутно описывают события, непосредственно приведшие к Переяславской раде.
Есть два, достаточно грубых, утрированных подхода, каждый из которых призван продавить свою линию и задавить линию оппонентов.
Сторонники версии о небывалом счастье, озарившем Хмельницкого сотоварищи в Переяславе, обычно упоминают жуткий разгром при Берестечке и приходят к выводу – деваться, мол было некуда.
Действительно, деваться было абсолютно некуда, но не совсем так, как они рассказывают.
Сторонники версии о Хмельницком – идиоте, обычно рвут на себе волосы и заламывают руки, восклицая: «Зачем?? Зачем он это сделал??» – никогда не говоря, а что еще он мог сделать и с кем.
Ибо не мог больше ничего.
Но и они как-то плавно переходят от Берестечке в Переяславль, будто за эти три года ничего особо и не случилось.
А на самом деле случилось, и еще ого-го как.
В прошлой истории мы расстались с гетманом летом 1652 года, на поле Батожской битвы.
Догорали снопы пшеницы, рыдал, глубоко в них зарывшийся Стефан Чарнецкий, птицы клевали тела вырезанных поляков, и казалось, если не жизнь налаживалась, то перспективы становились светлее.
Но поляки на то и поляки, чтобы не сдаваться никогда.
Этого у них не отнять, да и зачем.
Откопавшийся из стога Чарнецкий собрал по сусекам около десяти тысяч, и вторгся на Брацлавщину, где умиротворял зарвавшихся хлопов до полного геноцида, пока его не вышвырнул оттуда Богун.
Польша собирала силы…
Тем временем, беда пришла к Хмельницкому, откуда не ждали.
Его старший сын, Тимофей, продолжил свои молдавские авантюры.
Парню хотелось чего-то своего и героического, невнятная Молдавия вполне подходила.
Закончилось это все предсказуемо и печально, и отпрыск гетмана оказался осажденным в Сучаве, откуда умудрился послать весточку домой: «Спасайте».
Хмельницкий с достойнейшим Ислам-Гиреем, милостью Аллаха крымским ханом, немедленно выступил на помощь.
Мотивы Гетмана были очевидны.
Мотивы хана – тоже.
Последние годы превратились в какое бесконечное сафари, в котором казаки, ранее здорово огрызавшиеся на любые попытки отловить население на продажу, давали возможности для отлова одну за другой.
И не каких-то там крестьян, а шляхту и прочую ценную живность, с которой и поболтать перед продажей (выкупом) не грех, ибо люди все культурные, газет нет, а вечера длинные и скучные.
В общем, татары бодро шли с гетманом, с надеждой глядя по сторонам и в завтрашний день.
И вот тут случилось горе, во многом определившее судьбу украинских земель, всего восстания и т. д.
Тимофей Хмельницкий погиб.
Это была катастрофа.
Личная катастрофа гетмана.
Ни о какой династии, ни о какой передаче власти по наследству речь больше идти не могла.
Младший сын, Юрий, был еще слишком мал и уже слишком кретин, чтобы ждать от него чего-то.
Позднее он таки стал гетманом, и результат превзошел все ожидания.
Надеяться на то, что старшина выберет кого-то из своих рядов и будет ему подчиняться, мог только полный идиот.
Идиотом Хмельницкий никогда не был, и дальнейшие события полностью подтвердили эти опасения, когда старшина в борьбе за власть устроила то, что позднее назвали Руиной.
Гетман был в самом мрачном отчаянии.
И пил.
Пил не так, как пил обычно, всегда, все время и все вокруг.
Пил хуже, чем после Берестечке, и даже хан чувствовал себя не совсем уютно…
Тем временем злополучный Ян Казимир тоже двигался к злосчастной Сучаве.
Твердо рассчитывая на ее падение и на соединение с венграми и валахами.
Появление Хмельницкого и Гирея стало для него неприятным сюрпризом, и, здраво оценив опыт предыдущих встреч, король польский и великий князь литовский принял решение мудрое и храброе одновременно.
Удрать подальше и окопаться.
Поляки, в количестве под пятьдесят тысяч рыл, приволоклись под город Жванец и соорудили там самый неприступный лагерь всех времен и народов.
Перекопав все вокруг вдоль и поперек, окруженные Днестром и еще какой-то речкой, даже перекинув мосты для обеспечения снабжения, предусмотрительность, ранее за ними не водившаяся.
И принялись пить и ждать венгров.
А венгры не пришли.
Сучава капитулировала по соглашению сторон, остатки войск Тимофея Хмельницкого соединились с армией гетмана, и все это воинство, тысяч сорок плюс 20 тысяч фолловеров Ислям-Гирея, двинулась к Жванцу.
Поняв, что помощи не будет, поляки здорово струхнули и сильно загрустили.
Игры в долгую вообще были не их коньком, за редким исключением вроде Хотина.
Тем не менее лагерь был неприступным, и надежды возлагались на боевой прорыв казаков.
Пусть идут на штурм и там же и умрут.
Хмельницкий тоже оценил инженерные изыски шляхты.
И начал осаду.
Справедливо рассудив, что помощи королю ждать некуда, спешить не нужно, достаточно ждать, пока просто передохнут с голоду.
Отряды казаков и татар рассыпались по округе, полностью истребили польских фуражиров и абсолютно перекрыли кран снабжения.
Оставалось ждать.
Просто ждать.
Наконец-то, второй раз с начала войны, как у Збаража, король и вся польская армия были в руках у гетмана.
А Ярема Вишневецкий уже два года гнил в могиле, и рассчитывать королю было не на кого.
Прошло пару месяцев, заканчивался октябрь 1653 года.
В польском лагере вспыхнула эпидемия.
Пить было уже нечего, и поляки потихоньку начали жрать.
Друг друга.
До полного краха оставались считаные дни.
И вот тут-то какая-то скотина проболталась крымскому хану, что царь наконец-то дал себя уговорить и к гетману едут его послы с решением Земского собора о взятии Войска Запорожского под свою руку.
С перспективой немедленного начала войны с Польшей и т. д.
Войны, которую гетман вполне рассчитывал закончить буквально на следующей неделе, вместе с пленением короля и цвета нации.
Хан помрачнел и начал подолгу пропадать в своем шатре.
Потом исчез вообще.
А потом снова нашелся, все в том же шатре.
Но уже не один.
Вместе с ним, нагло улыбаясь в лицо гетману, сидели поляки, представители Яна Казимира.
Хмельницкому выдвинули ультиматум.
Либо мир, либо атака.
Крымско-татарской конницы на казацкий лагерь, с одной стороны, и королевских войск на тот же лагерь – с другой.
Невозможно представить, в каком бешенстве был гетман.
Но выхода не было вообще.
В хане, в этом отношении, он не сомневался ни секунды, плавали, знаем.
В начале декабря 1653 года был заключен мир.
Унизительный Белоцерковский договор был расторгнут, возобновлялось действие Зборовского договора.
Правда, это должен был утвердить сейм, а сейм всегда кидал.
А вот короля с войсками нужно было отпустить прямо сейчас.
И поляки ушли, оставив хану на память 100 тысяч золотых и великодушное разрешение татарам в течение месяца гнать в рабство всех, кого встретят.
Сидя в седле, гетман в лютом бешенстве смотрел, как обнимаются на прощание король и хан.
Это был последний раз, когда все трое видели друг друга…
Все в том же бешенстве, загоняя коней, Хмельницкий двинулся в Переяславль.
Игры с татарами и шутки с поляками закончились.
Он хотел избавиться от них навсегда.
Время неумолимо щелкало.
8 января 1654 года была проведена Переяславская рада.
Присягнули царю.
Другого выхода не было.
Вообще.
Никакого другого выхода не было.
И никто не упрекнет Хмельницкого в том, что он не пытался…
Легендарный.
Единственный в своем роде и…
Всеми забытый.
Последний православный сенатор Речи Посполитой.
Воевода брацлавский и киевский.
Адам Кисель.
Пан Адам был именно тем человеком, который решал вопросы.
В самом, что ни на есть, современном смысле этого слова.
Любые.
С кем угодно.
С Волыни.
Православный.
Человек, которого поляки всю жизнь этим самым православием попрекали, а казаки всю жизнь травили подозрениями в католичестве.
Молодой пацан, пошел служить в 17 лет.
Речь Посполитая, смешная иногда и нелепая, во многом копировала Римскую Республику, позднюю и такую же разносимую на части внутренними противоречиями.
Шляхтич не был самим собой, если не воевал, совсем как молодые патриции за полторы тысячи лет до.
Кисель собой был и воевал, успев в 20 лет хлебнуть горя под Цецорой, где погиб отец Хмельницкого, а сам, будущий гетман, угодил в плен и провел некоторое время в Крыму, живя у Тугай-бея в ожидании выкупа.
Речь Посполита – большая деревня, где все друг друга знают.
И ненавидят, на то и Польша.
Турок разбили через год под Хотином, и там-то молодой Кисель как следует раззнакомился с казаками, в отношениях с которыми и провел всю дальнейшую жизнь.
Парня заметили.
В 29 лет, в 1629 году, он представлял не кого-нибудь, а самого Круля Сизигмунда на церковном соборе в Киеве.
В очередной раз пытались примирить униатов и православных, вышло никак, но хоть не зарезали друг друга до смерти.
И тут Господь послал достаточно небогатому пока что Киселю не рыбу, но удочку.
Русские начали Смоленскую войну, и в 1632 году Кисель отправился в Запорожье, место, тогда еще более красивое, чем сейчас.
Доподлинно неизвестно, сколько людей ему было поручено нанять и чем он купил запорожцев, но обратно пан Адам прибыл во главе 20 тысяч головорезов, истосковавшихся по войне, добыче и просто скучавших.
Едва завидев Киселя с его пестрой бандой, русские сняли осаду с Чернигова, после чего довольный собой Кисель повстречал земляка.
Парня из тех же мест и тоже во главе казаков.
Иеремию Вишневецкого, известного на этой земле под скромным, но многообещающим именем – Ярема.
Детей пугали, когда спать не хотели, мол, придет Ярема, и не до сна уже всем.
Ярема тоже имел под рукой казаков, и два достойнейших представителя будущей Украины пару лет резвились, грабя все, что удавалось ограбить, и периодически совершая вылазки на территорию царства Московского.
Не то чтобы особо успешные, но опять же, не в убыток.
Именно там, во время этих героических маневров, любуясь запорожцами, жуткими по-трезвому и кошмарными спьяну, Кисель понял.
Вот оно, бесценное оружие, которым можно что угодно добыть и на которое можно абсолютно все списать.
И не расстался с ними даже тогда, когда в 1634 году война закончилась.
Добрый король Владислав Четвертый, сам нечуждый теплых отношений с ними, «казацкий круль», оценил влияние пана Адама и назначил его главным над запорожцами.
Уполномоченным, в смысле.
Смотрящим.
Ну, Кисель и смотрел, насколько глаз хватало.
Время было отчаянное, и конец тридцатых годов полыхал войной.
Запорожцы восставали, и пан Адам сражался с теми, кто еще вчера ходил под его началом, потом садился с ними же за стол переговоров и вновь сражался.
И пил.
Пили за встречу и за расставание, за прошлое и будущее, за короля и Сечь, за самого Адама и бесконечных вождей, выталкиваемых наверх народными массами.
Кисель чувствовал себя, аки рыба в воде там, куда поляки и нос сунуть боялись.
А потом его кинули.
Восстание Павлюка закончилось капитуляцией, Кисель лично ответил старшине, что добьется помилования.
А сейм решил иначе, несмотря на все киселевские полномочия, и казнь была жуткой в своей беспощадности.
Напрасно Адам орал дурным голосом, что никогда больше никто добром, под честное слово, оружия не сложит.
«Мы их навсегда сломили!» – надменно заявляли ему сенаторы, не совсем понимавшие, о чем идет речь.
А вот Кисель понимал, понимал…
Десять мирных лет.
Переговоры в Москве, переговоры в Варшаве, поездки на Сечь.
Польша пыталась сколотить антитурецкую коалицию, но так и не смогла.
А потом, одним прекрасным днем, пришла новость.
Запорожцы избрали гетманом некоего Хмельницкого – и понеслась.
Пан Адам Кисель был безоговорочно избран главой делегаций на переговорах с бунтовщиками.
Успевшими, к тому злополучному времени, трижды грохнуть польские войска под Желтыми Водами, Корсунем и Пилявцами.
Украина пылала, горели маетки, шляхту резали, шляхтянок насиловали.
Метался загнанным волком Ярема Вишневецкий, украшая свой путь аллеями вбитых в землю кольев, с умирающими на них казаками.
Буйствовал Кривонос, поднимая планку зверств и насилия на небывалую высоту.
А пан Адам…
Пан Адам задумчиво шептался о чем-то с Тимофеем.
Тимофеем Хмельницким, старшим сыном гетмана.
Долгие проводы, ночные гонцы, бесконечные письма, и даже самые распоследние поляки начали замечать странные вещи.
Горело все вокруг, а в имениях воеводы киевского и брацлавского Киселя – тишь, гладь и Божья благодать.
«Господь отвел», – уклончиво отвечал Кисель на участившиеся вопросы, причем у особо ретиво спрашивающих имения полыхали чаще и ярче, чем у других.
Так все и шло своим чередом, и из-под Пилявец пан Адам удрал ровно с тем же достоинством, с которым мчали оттуда все остальные.
То есть сломя голову.
Наконец Хмельницкий угомонился, въехал в Киев, женился-таки на злосчастной Чаплицкой, и можно было переговорить спокойно.
«Но не в Киеве, нет!!» – категорически отрезал гетман, и высокие договаривающиеся стороны приволоклись зимой 1649 года в Переяславль.
Пили.
Зверски пили, даже по меркам того времени, ибо Кисель был настроен на театр, а Хмельницкий закатил цирк.
Извлекли из сундуков королем переданные булаву и знамя.
Едва собрались торжественно вручить, на сцену выволокся вдрызг нарезавшийся полковник Джадалий.
Тот самый, заменивший Хмельницкого в ходе битвы при Берестечко и сам замененный на Богуна.
Джелалий красиво исполнил отведенную Хмельницким роль, разрывая на груди рубаху, размахивая саблей и вереща, что короля, мол, любим – просто сил нет, а шляхту вырежем всю.
Сразу после ужина.
Хмельницкий с Киселем с пониманием смотрели друг на друга, мол, ясно все, торг есть торг, но Джелалий вошел в образ, и унять его не удалось до тех пор, пока сам не отрубился.
Вручили-таки, злополучные знамя и булаву, и уже не кто-то там, а Гетман Его Королевской милости Войска Запорожского принялся валять дурака сам, по-взрослому.
Пили, пили, пили, пили, приходя и не приходя в себя, гетман заявлял, что он гуляет, отдыхает, чего-то ждет, каждый день чего-то нового.
Пару раз был обнаружен в комнате супруги Киселя, которую якобы пытался укрепить в православии.
В общем, было ярко и весело.
А потом враз протрезвевшие Кисель и Хмельницкий сели вдвоем, и прозвучали условия.
Изгнать шляхту и униатов, отстранить Вишневецкого, выдать Чаплицкого, увеличить реестр.
Условия были неприемлемыми.
Война была неизбежна, и они оба это знали…
В следующий раз жизнь свела их через полгода.
Король был разбит под Зборовом, когда шел на помощь умирающему от голода в осажденном Збараже Вишневецкому.
Шансов не было никаких, и окруженная шляхта закатила дикую истерику, рисуя сама себе перспективы ближайшего будущего.
Готовились сдаваться, пили на прощание, целовались, клялись на оружии, в общем, во всю широту польской души горевали.
Пан Адам какое-то время кисло это наблюдал, а потом, стащив со стола чудом еще белую скатерть, исчез в ночи.
Некогда белые флаги вышивать.
И совершенно случайно был встречен гетманом, улыбающимся, уютно сидящем в просторном шатре крымского хана.
Хмельницкий был в бешенстве, но поезд ушел.
Был заключен мир, и Кисель торжественно обнялся с ним на глазах у всего честного народа, породив уйму вопросов с обеих сторон.
Прошел год.
Поляки оклемались и начали бряцать оружием, готовясь к войне.
Остановить рвущуюся в бой Польшу не удавалось еще никому, и она таки рванула, раздавив казаков при Берестечко.
Кисель был там и умолял сделать хоть что-то конкретное.
Или раздавить до конца, или договориться наконец, по-человечески, без дураков.
Причем умудрился доумоляться до того, что его прямо обвинили в лоббировании интересов казаков и отстранили от участия в совещаниях.
Отпихнув полковника Крысу, приехавшего на переговоры и тут же перебежавшего к ляхам, Кисель заперся в своем шатре и не вылезал оттуда неделями.
Увы.
Победивший Ян Казимир был опаснее побитого Хмельницкого, панство заерзало, и поляки упустили момент.
Неожиданно умер Вишневецкий, армия бурлила, шляхта грызлась, еще сильнее обычного, предвкушая возвращение утраченного майна и фантазируя о расправе над быдлом и хлопами.
Очнулись тогда, когда армия гетмана Потоцкого напоролась на вполне готовые к бою силы Хмельницкого и вернувшейся Орды.
Праздник заходил на второй круг.
Вновь послали за Киселем, и в сентябре 1651-го Кисель прибыл на переговоры в осажденную Белую Церковь.
А осаждающие взбунтовались.
Натуральный ад, когда перепившиеся запорожцы и показаченная чернь, вперемешку с татарами принялась выяснять извечный украинский вопрос.
Кто предатель?
На Киселя покушались, мужчина он был видный, и какой-то татарский лучник не смог сдержать эмоций, влупив в него стрелу в упор.
Спас нашего персонажа Выговский, присланный конкретно для этого Хмельницким, страна должна знать своих супергероев.
К своим Кисель вернулся очень нескоро, мрачнее тучи.
«Мы считали тебя пропавшим без вести, а то и погибшим!» – причитали паны.
«Все еще хуже», – тоскливо отвечал Кисель, и сообщил, что был ограблен и попал на 20 тысяч таллеров.
Горе читалось на благородном лице, ручьем текли горькие слезы.
«Все, абсолютно все, нажитое честным, непосильным трудом, эх…»
Нет смысла уточнять, что за подписанный, достаточно компромиссный для обеих сторон Белоцерковский мирный договор, обе стороны, не сговариваясь, дружно прокляли Киселя, обвинив его в измене.
Последняя его интрига была молдавской.
Поляков во главе с ним же вышвырнули из взятого после Берестечка Киева, Тимофей Хмельницкий отбыл в Сучаву.
Кисель бился, пытаясь достучаться до столичных болванов и объяснить, что единственный шанс спасти ситуацию – натравить казаков на кого-нибудь другого, а именно – на турок.
Но Польша уже бесповоротно понеслась в пропасть, увлекаемая собственной судьбой.
Третьего мая 1653 года Воевода Киевский и Брацлавский в возрасте 53 лет умер там же, где и родился.
В селе Низкиничи, на Волыни.
Ровно через месяц произошла битва при Батоге, закончившаяся дикой резней.
Гетман больше пленных не брал.
Спустя еще два месяца погиб Тимофей Хмельницкий, похоронив надежды Хмельницкого на династию.
Еще двумя месяцами спустя, состоялась Переяславская рада, а в следующем году начался Потоп, будто мало еще было Польше злоключений.
А затем…
Затем Руина, раздел Польши, разделы Польши, и два народа пошли разными дорогами, веками обвиняя друг друга и всех вокруг в своих бедах.
Всех, кроме себя.
Было чертовски холодно.
Нет, не просто холодно, а так холодно, что прям душа в теле звенела, будто заключенная в стеклянный сосуд медная проволока.
Лютый мороз сковал землю и людей, а как еще может быть в день 29 января 1655 года от Рождества Христова?
Пить не пили.
Всегда пили, жизнь проходила за кружкой, но сейчас пришли убивать и умирать, а что может быть позорней, чем умереть пьяным?
Год.
Уже год, как война вывернула все наизнанку, и теперь поляки шли с татарами, а запорожцы то и дело обгоняли на марше царских стрельцов.
Польша встрепенулась.
Тридцать тысяч бойцов, шляхта собралась с силами в кои-то веки, бойцов, не петухов расфуфыренных, шли походом на Украину.
Гетманы, Потоцкий и Лянцкоронский, бешеный Чарнецкий, думающий, что хуже нет и не бывать уже никогда, чем сейчас.
Мехмет-Гирей привел тридцать тысяч своих.
Ему все равно, он понял, все татары уже давно поняли, эта война не закончится еще очень долго.
Пожар полыхает уже 8-й год, главное подбрасывать дров, не давая победить ни одной из сторон, и цепочка пленных будет бесконечно виться ведущими в Крым дорогами.
А у татар все дороги вели в Крым.
Мехмет-Гирей писал Хмельницкому.
Вальяжно и снисходительно предлагал, уходи от царя, и ханство придет на помощь.
Гетман не ответил.
Он помнил, прекрасно помнил, как ему заламывали руки в ханском шатре при Берестечке и как он бессильно ревел, словно раненый зверь.
Война.
Поляки осадили Умань.
Богун заперся за крепостными стенами и приказал лить воду на валы.
Лютый мороз, осаждающие скользили на схваченной льдом насыпи, лезли на стены и падали мертвыми на окровавленный снег.
Богун пил.
Судьба швыряла его, словно щепку.
Нужно поступить правильно.
Правильно поступить невозможно.
Он увел всех, кого смог, из-под Берестечка.
Он не присягал царю в Переяславле.
И вот, спустя год, он воюет вместе с царскими войсками против поляков.
А еще через несколько лет будет воевать с поляками против царских войск.
Они и расстреляют его, поляки, через 9 лет, обвинив в измене.
Измена?
Что есть измена, когда мир уходит из-под ног, крутится вверх тормашками бешеным колесом, и не поймешь, кто свои, кто нет.
А ставка – жизнь.
Богун пил и ставил жизнь каждую секунду.
А его люди лили воду на валы.
Хмельницкий спокоен.
Жизнь позади.
Он уже потерял все, потерял сына, потерял надежду.
Осталась месть.
Добить Польшу, свернуть ей шею, растоптать в прах и навсегда вбить в землю.
Нужно еще несколько лет, несколько лет дай бог, и он все закончит.
38 тысяч казаков идут к Ахматову, и гетман равнодушно покачивается в седле под малиновым знаменем.
Воевода Шереметев нервничает.
12 тысяч царских людей, он бы взял больше, но он лишь один из тех, кто ведет царские полки Украиной и Литвой.
Красные кафтаны стрельцов, клепаные панцири рейтар, Шереметев нервно крутит головой, пытаясь понять, куда они идут.
«Дрожи-поле», – ухмыляется Хмельницкий, ежась от холода.
«Дрожи-поле», – повторяет он, охватывая взглядом заснеженный кусок земли перед Ахматовым.
Здесь мы их остановим.
Хмельницкий молчит.
Молчит, и смотрит на поле, Дрожи-поле.
Одиннадцать лет назад, день в день, Вишневецкий и Конецпольский прямо на этом самом месте разбили татар Тугай-бея.
Старина Тугай потом смеялся, рассказывал, что на бегу обогнал собственного коня.
Гетман молчит.
Тугай-бей мертв.
Ярема Вишневецкий мертв.
Конецпольский мертв.
Хмельницкий молчит, и перед его глазами идет длинная вереница мертвецов, когда-то таких живых, а теперь лишь призрачных теней памяти.
Шереметев настороженно смотрит на гетмана.
«Развернемся здесь?»
«Свернемся», – хмыкает в ответ Хмельницкий и машет рукой кому-то из своих.
«Их слишком много, – объясняет он воеводе, – попрут лавиной, ударят во всю силу, не удержим».
Шереметев молча смотрит на гетмана.
Хмельницкий смеется и вдруг, словно помолодев лет на 20, пронзительно свистит, заложив два пальца под седые усы.
Запорожцы мечутся в свете факелов, выкатывают возы, устанавливают кругом, сцепляют между собой.
Один круг, внутри второй, за ним третий…
Коронные гетманы переглядываются.
«Ночь, сколько их там?..»
Чарнецкий врывается в шатер.
На нем черная броня, снежинки тают на лопате бороды, глаза горят бешеным огнем.
«Я сам поведу пехоту!» – с вызовом бросает он.
Потоцкий переглядывается с Лянцкоронским, оба кивают.
Где-то сбоку, почти возле лагеря татар, тонко поет труба, разрывая морозную тишину ночи.
Поляки молча бросаются вперед, бегут по мерзлой земле, пар вырывается из тысяч ртов.
50 метров до возов.
Чарнецкий машет булавой, шляхта ревет и рвет сабли из ножен.
Вперед!!
20 метров!
Ночь озаряется вспышкой, светло как днем!
Запорожцы дали залп – один, второй.
Лупят беглым огнем, в ответ рассыпается стрельбой линия немецких мушкетеров, бьют наугад, в упор, не промажешь.
Бой идет на возах.
Сошлись, схлестнулись, рубят друг друга, зубами грызут.
Раненые замерзают насмерть, некому и некогда уносить их с поля, падают вперемешку, чужие и свои, по ним карабкается следующая волна.
Жолнеры прорвались к третьей линии, растаскивают возы, отрывают доски, обламывая ногти, крушат топорами.
Главное открыть проход!!!
Потоцкий уже в седле.
Бой идет уже три часа, колонна за его спиной безмолвна, только лошади фыркают и переминаются с ноги на ногу от холода.
Воет, надрывно воет труба!
Пора!!!
Потоцкий рвет коня в галоп, за его спиной грохочет стальная волна.
Крылатые гусары, лучшая в мире тяжелая кавалерия, набирает разбег, копья уже опустились параллельно земле, перья трещат на ветру!
Польская кавалерия с разбегу врывается в казацкий лагерь на плечах своей пехоты.
Шереметев мокрый от пота.
Ледяной пот катится из-под шлема, замерзает на шее, руки до боли стискивают меч.
Стрельцы бегут, их уже несколько раз приходилось собирать и заново отправлять в бой, рейтары монотонно рубят палашами, но поляки лезут через пролом в кольце возов – и тут конница!!!
Шереметев смотрит на Хмельницкого.
Гетман равнодушно сидит в седле, нахохлившись, словно огромная птица, посасывает люльку.
«Сейчас пойдут татары и все!!»
Срывается на визг Шереметев.
«Не пойдут.»
Хмельницкий насмешливо смотрит на воеводу, посасывает чубук люльки.
Он знает татар.
Он помнит Збараж и Зборов, помнит Берестечко и Жванец.
Татары не пойдут.
Гремят барабаны, и из темноты выныривают шеренги запорожцев.
Залп, залп, один за другим залпы гремят, и гусары летят из седел в разные стороны.
Запорожская пехота ощетинилась копьями и наступает, давит, вытесняет шляхту из лагеря.
Возы вновь замкнули кольцо, выстрелы снова гремят, выбивая из седел гарцующих гусар.
Чарнецкий в бешенстве.
Чарнецкий в крови.
Чарнецкий врывается в шатер Мехмет-Гирея!!
Играет музыка.
Хану грустно.
Почему-то грустно, и хан приказывает играть ему что-то монотонное, от чего еще тоскливей на душе.
Чарнецкий орет: «Где твои люди??!!!»
«Ушли в набег…» – равнодушно отзывается Гирей, не поворачиваясь.
Завалился набок, утонул в зеленых подушках, хану грустно.
«Ты, ты…!! У Чарнецкого перехватывает дыхание!! –
Надо атаковать!!! Сейчас!!»
«Атакуй». – Хан равнодушно катает в пальцах кисточку от подушки, задумчиво смотрит на нее, будто ничего интереснее в жизни не видел.
Дай своих татар!!! Чарнецкий налит кровью больше, чем на панцире крови.
«Дай татар, трус!!!» – Чарнецкий делает шаг к хану, ноздри раздуваются от бешенства.
Гирей змеей оборачивается.
Узкие щелочки глаз вспыхивают дикой злобой.
Из глубины шатра возникают два огромных нукера, надвигаются на Чарнецкого горой, теснят прочь.
«Пошел вон!» – визжит Гирей так, что звенит в ушах.
Вышвырнутый на мороз Чарнецкий сникает.
«Да пусть хоть завоют!! Хоть заулюлюкают по-своему!» – кричит он, уже без всякой надежды.
Кровавая луна освещает усеянное телами поле.
Хмельницкий равнодушно провожает взглядом кольца дыма.
«Я ж говорил тебе, что татары не придут!» – бросает он Шереметеву.
Шереметев молчит.
Через пять лет он будет наголову разбит при Чуднове и уедет в Крым на 21 год.
Изучать повадки татар. В плену.
Но сейчас он настороженно всматривается в утренний туман, пытаясь разглядеть татарский лагерь.
Трое суток.
Трое суток, Чарнецкий не спал и часа.
Атака за атакой, перед проклятыми возами вырос вал из тел, пехота лезет на него, топча своих же мертвых, окоченевших и синих.
Татары носятся кругами, осыпают градом стрел, артиллерия бьет по возам, артиллерия бьет с возов.
Шереметев не спал трое суток.
«Нам не устоять, пороха нет!! Чего ты ждешь??!!» – сорвавшись, орет он Хмельницкому.
Гетман затягивается, провожает взглядом сизое кольцо дыма.
Молчит, смотрит на воеводу, усмехается в седые усы.
«Его».
Булава тычет куда-то за спину Шереметева.
Боярин грузно оборачивается в седле, замерзшая кольчуга хрустит звеньями.
Из-за леса вырываются черные колонны, малиновые флаги развеваются на ледяном ветру.
«Это Богун», – доверительно сообщает Хмельницкий, наклонившись к Шереметеву.
Люди Богуна рвутся в татарский лагерь, Гирей визжит, татары носятся, словно чумные.
Ночью запорожцы вышли из Умани, отшвырнули польский заслон и вышли к Ахматову.
Потоцкий приказывает отступать.
Орда черной лавиной катит прочь, Ханский бунчук мечется в середине колонны.
Запорожцы растаскивают кольцо возов.
Надо уходить.
Пятнадцать тысяч человек лежат на мерзлой земле, уставившись в небо невидящими глазами.
«Мы их остановили», – пишет Шереметев царю.
«Мы не смогли раздавить их из-за татар!!!» – в гневе кричит королю Чарнецкий.
«Пересчитайте ясырь!» – бросает Гирей.
«Мы выступим, как-только потеплеет», – говорит Хмельницкий своим.
Лютый мороз обрушился на Украину.
Вьется дым из труб, соломенные крыши хат накрыло шапками снега.
Морозными дорогами, выбивая искры изо льда, полетели гонцы гетмана: «Готовиться на весну! На Литву!!!»
Хмельницкий умер.
Словно гигант рухнул, оставив вокруг себя мелкие и враз осиротевшие фигуры.
Хмельницкий умер, а вопрос так и остался открытым…
Все были очень разными, а вопрос был общий.
Против кого дружить будем, девочки?
Московское царство, еще позавчера с поляками воевавшее, а вчера уже нет, ввиду Потопа, растерянно топталось на месте.
Место было малознакомым, и потому топтание было еще более невнятным.
Речь Посполитая дергалась в судорогах, едва сдыхавшись от шведов и пытаясь понять, что делать теперь.
А мнения были разными.
Великое княжество Литовское пребывало в составе все той же Речи Посполитой, но в глубоких раздумьях…
Украину штормило.
Пришедший на смену Хмельницкому Выговский был ботаном.
Самым натуральным ботаном, канцеляристом, писарем, очкариком, короче, всем тем, за что в наших палестинах и в более спокойные времена можно здорово огрести по шапке Мономаха.
Это Хмельницкий в хорошем настроении мог просто убить, треснув чем-то тяжелым, а в плохом вообще сделать страшно подумать что.
Выговский же мог только гадать, кто из полковников чего учудит и как с этим быть.
Единственными, кто четко определился, были шведы.
Эти извечные короли лузеров, уже имевшие в своих руках всю Польшу, умудрившиеся все потерять и отправившиеся экспериментировать в Данию, к всеобщему облегчению всех вышеупомянутых, избавившихся от них на следующие сорок лет.
Итак, 1658 год.
Знаете, когда говорят, что в Украине в то время была Руина, о Польше не говорят ничего, просто не имея приличных слов.
Окрыленные спасением от неминуемого развала, поляки собрали съезд, где скромно решили обсудить вопрос избрания на царство Алексея Михайловича Романова.
Все это в присутствии собственного короля, злосчастного Яна Казимира, который битых десять лет дрался за Польшу даже тогда, когда сами поляки, льстиво улыбаясь, приносили присягу шведскому королю.
Но благодарность – болезнь собачья, а на этих благородных животных поляки не тянули никак.
Поэтому изумленный до невозможного король слушал план выхода из кризиса.
Звать на царство Алексея Михайловича и одновременно попытаться вернуть Украину.
Да, взаимоисключающие вещи, но еще никто и никогда не дерзнул упрекнуть поляков в последовательности.
И полетели письма.
К царю, к и.о. гетмана Выговскому, к шведам и к трансильванцам.
Выговский тоже писал, и тоже царю, королю польскому, королю шведскому и магнатам.
Вообще надо отметить, что ни одна из сторон до 1648 года особо написанием писем не злоупотребляла.
Гробовая тишина стояла, войска могли послать, а письмо нет.
А тут вдруг как прорвало, все ощутили себя писателями и скрипели перьями так, что аж гай гудел.
Короче, увлеклись и не заметили, что литовские гетманы Сапега и Гонсевский категорически не рвутся продолжать войну с Россией и покинули Варшаву с очень кислым выражением и так вечно хмурых рож.
Прибыли домой, в Брест, и решили начать с царем сепаратные переговоры о мире.
Пикантность ситуации заключалась в том, что всего три года назад ровно то же самое, только со шведами, устроил покойный Радзивилл.
Которого вышеупомянутые Сапега с Гонсевским и довели до могилы.
Но место сидения определяет точку зрения, так всегда и везде.
Выговский, проникшийся идеей стать узаконенным магнатом, хозяином Украины и по факту, и на бумаге, договорился с Яном Казимиром.
План был прост.
Вместе с поляками и литовцами двинуться на русские войска князя Долгорукова, стоявшие в Ковно, и решить геополитические проблемы прямо там.
Забегая вперед, сразу скажу, что были упущены три важных момента.
Неспособность поляков сделать по-человечески хоть что-нибудь.
Тонкий нюанс, донесения этой новой концепции до казацкой старшины.
И тот малоприятный, но статистически достоверный факт, что русские всегда возвращаются, чтобы там не произошло до этого.
Ну и начали.
В Варшаве почему-то были уверены, что Выговский, уютно свернувшийся в кресле Хмельницкого, уже атакует русских, и не ровен час того гляди сам возьмет Москву.
Сапега получил приказ поддержать, и его войска в Литве начали нападать на русских.
Все это, при непрекращающемся потоке писем царю на предмет – правь нами, ну скорей же.
Царь оторопел.
Для Тишайшего, Алексея Михайловича, эта чехарда была явно чересчур.
Он 6 лет морозился от Хмельницкого, с его просьбами, потом воевал против поляков, потом с ними против шведов, был ошеломлен перспективой стать королем польским и великим князем Литовским, причем исходящей из разных источников.
Как нужно было понимать действия Сапеги Царь не знал.
И никто не знал.
Поэтому послали приказ князю Долгорукому действовать по ситуации.
Долгорукий был человеком примитивнейшим, искренне считавшим, что если что-то пытается тебя убить, то нет смысла заморачиваться размышлениями о высоких материях.
Поэтому тупо послал полторы тысячи драгун в Вильно на помощь сидевшему там русскому воеводе.
Этих-то драгун и окружили войска гетмана Сапеги.
Два дня продолжалась болтовня о перспективах дальнейшей жизни, в течение которых Сапега отчаянно ждал спешившие к нему на помощь войска Гонсевского.
Ибо с драгунами как-то не складывалось, они тупо возвели лагерь и сидели спокойно, обещая пристрелить каждого, кто решит подойти поближе.
К чести Долгорукова, оказавшегося в этом цирке (а русские послы по-прежнему вели в Вильно переговоры с поляками), он все понял правильно.
И скрытно двинулся спешным маршем наперерез Гонсевскому, которого внезапно поймал у села Верки, недалеко от Вильно.
11 октября 1658 года.
Литовцы бросились в бой, и даже уже почти, но нет.
Пехота стояла твердо, и закончилось все печально и предсказуемо.
Героические паны бежали, привычно бросив в руках русских весь обоз и польного гетмана Гонсевского лично.
Одновременно с этим Сапега пошел на штурм Вильно, вломился-таки в в ворота, но был жестоко бит и отступил.
Соединившись в бегстве с так ожидаемыми войсками Гонсевского, бодрой рысью бежавшими из-под Верок.
Князь Долгорукий пошел вперед, но обнаружил, что местность начисто разорена и ограблена легендарными полками Выговского, в бой не рвавшимися, но не пропустившими ни одной богатой избы.
Русские ушли в Смоленск, к глубокому разочарованию царя, который таки понял наконец, что королем польским ему пока не быть.
Гонсевский уехал на 4 года в плен, по возвращении из которого вскоре был пойман и расстрелян польскими рокошанами.
Расстрелян был и Выговский, расстрелян был Богун, кровь хлынула сплошным потоком, и несчастная страна захлебывалась в ней, отчаявшись дождаться мирных времен.
Но этого еще никто не знал.
Гетман Выговский готовился к самому важному шагу в своей жизни: сообщить коллективу о том, что он подписал Гадячский договор с поляками.
Царь готовился выслушать объяснения и извинения от Выговского, не представляя, что их отношения безнадежно разрушены.
Ян Казимир готовился выслушивать упреки поляков, у которых он всегда был во всем виноват.
Татары готовились прийти на помощь любому, кто позовет.
Грабить.
Насиловать.
Угонять в Крым.
Хлынула кровь…
27 февраля 1664 года в Новгороде-Северском военно-полевой суд приговорил к смерти полковника Ивана Богуна.
Приговор тут же привели в исполнение через расстрел.
Один из самых ярких лидеров восстания 1648 года нашел свою смерть, сопровождая польскую армию в ее последнем походе на Украину, осаде Глухова.
Во время которой якобы пытался предупредить Брюховецкого и Ромодановского.
Королю донесли, Ян Казимир не простил.
Шла война, шутки в сторону, а милосердием обе стороны не славились.
Жизнь и смерть Богуна – горькая драма, как ничто другое отражающая суть истории нашей страны и ее народа.
Он был известен и имел авторитет до 1648 года.
Принимал участие в подготовке восстания Хмельницкого, видимо, был ему близок.
Был одним из самых знаменитых полковников, за ним шли люди.
Именно Богун стал тем человеком, который принял командование под Берестечком, когда наши разлюбезные друзья, крымские татары, волоком уволокли Хмельницкого с поля боя.
Битва, так уверенно начавшаяся, закончилась жутким разгромом, но Богун сумел увести остатки войск, спасши их от полного уничтожения.
Потом был Молдавский поход, смерть Тимофея Хмельницкого и отступление.
Надежды гетмана на династию рухнули: Юрий не был вариантом, что и подтвердилось потом.
А после была Переяславская рада, которую Богун не поддержал.
И царю не присягнул.
Но уже через 2 года шел в польский поход вместе с царскими войсками.
А потом с Выговским, против царя.
А после против Выговского.
И опять.
И снова.
И так до конца.
Вокруг полным-полно умников, которые прекрасно знают, что Хмельницкий тогда был не прав.
Которые прекрасно знают, как было правильно.
Как нужно было поступить.
Иван Богун тоже считал, что Хмельницкий не прав.
Но как поступить правильно, не знал.
Искал, пробовал, заплатил жизнью за свои поиски, но так и не узнал.
Судить сегодняшними мерками людей, живших 350 лет назад, в атмосфере бесконечного, просто не имеющего никакого предела предательства, ложных клятв, переходов со стороны на сторону – очень легко.
И так же очень – глупо.
Сказать, что Богун не патриот?
А кто же тогда патриот?
Кто, как не он, вырвал ценой своей крови возможность выбирать?
Сказать, что он выбрал неверно?
Так ведь он испробовал все варианты, все, что знал.
Сказать, что Хмельницкий ошибся?
Так ведь Богун, который считал так же, умер за то, что поддержал в конце концов ту же сторону.
Которую выбрал гетман.
Наша история полна драматизма.
Самого трагичного, неподдельного.
И вместо того чтобы ее учить, изучать, заниматься ею, мы постоянно тонем в фарсе.
Выдумывая фальшивых героев и закатывая в лубочно убогие образы реальных.
Самый яркий образ Богуна я видел на экране в «Огнем и мечом». В прекрасном польском фильме польского же режиссера, в котором Богуна сыграл россиянин Домогаров.
Ну, не насмешка ли?
Или это и есть ирония судьбы?
Злая.
Место проклято.
Трон.
Да, да, престол одной из самых прекрасных стран решительно был проклят.
Судите сами, Генрих Валуа, Стефан Баторий, Владислав и Ян Казимир Ваза, не оставившие наследников, их отец Сизигмунд, свергнутый со шведского трона.
Трон польский, такой желанный и труднодостижимый, был проклят.
И проклят, решительно был проклят Ян Второй, Казимир, король польский и великий князь литовский, на этот трон взошедший.
Меньше поляк, чем Хмельницкий, Вишневецкий и Радзивилл.
Отчаянно рвавший жилы ради защиты той самой Польши, которую сами поляки предали и продали.
1609 года рождения, сын короля польского, а некоторое время и шведского, Сизигмунда Третьего, от второй жены.
Для своих, Сизигмундович.
Старший братец, Владислав, отправился на Смоленскую войну, продолжая мнить себя если не царем московским, то уж точно царевичем, не меньше.
Ян Казимир поехал с ним, их много молодых и не очень поехало туда, и там они перезнакомились, если не были знакомы раньше, не зная, как жизнь сведет их вместе через двадцать лет.
Ян Казимир, Иеремия Вишневецкий, Адам Кисель, Самуил Лащ, возможно, им на глаза попадался крепкий и молодой тогда еще казацкий сотник Хмельницкий, но кто в двадцать лет присматривается к незнакомым лицам.
Отвоевались.
Смоленск русским не отдали, но от мечты о Кремле пришлось отказаться вместе с титулом.
Владислав Четвертый вернулся царствовать, а иногда и править в Польше, а Ян Казимир…
Знаете, судьба брата короля всегда незавидна.
Чудовищное искушение и чудовищная обида на жизнь, угораздившую родиться вторым, а не первым.
А судьба не сильно любимого брата еще печальней.
Поэтому Ян отправился к дьяволу, куда глаза глядят, то есть в Австрию, на родину матери.
Немного повоевал с французами в Тридцатилетней войне, поболтался без толку в Вене и, спустя пару лет, поволокся в Португалию претендовать на местный престол.
Скучно, а там хоть какие-то варианты.
Поездка оборвалась на французской границе, где сатрапы Ришелье отвесили пару затрещин, отобрали оружие и с примитивнейшим мешком на голове отволокли в кутузку, где наш герой отсидел где-то с год, пока не явились посланцы вспомнившего о нем братца и не выклянчили его у кардинала.
Стряхнув тюремную пыль, Ян Казимир посмотрел на этот мир новыми глазами и неожиданно ощутил в себе тягу к Вере.
Реализовал которую немедленно, отправившись к иезуитам, вступив в их Орден и немедленно получив сан кардинала.
Надо отметить, что через нежные и опытные руки наследников Лойолы прошли и Хмельницкий, и Вишневецкий, и многие другие.
И яйца их, как показала история, столь бережно выращиваемые, оказались разложенными по всем корзинам…
Иезуитствовал Ян недолго и кардинальствовал тоже.
В какой-то момент заскучав, он аккуратно сложил с себя шапку, сан и прочие обязательства и вернулся домой.
В блаженном 1645 году, когда ничто еще не предвещало ничего, Хмельницкий наслаждался жизнью с еще своей Геленой на еще своем цветущем хуторе Субботов, Вишневецкий царствовал в Лубнах некоронованным королем Левобережья, Радзивилл смотрел из окон Кейданского замка на унылые массивы бескрайних литовских лесов, а Тугай-бей тоскливо колесил безлюдным крымским пограничьем, изнывая от скуки и безделья.
Запорожцы пили на Сечи, разомлевшие от сносной и мирной жизни, реестровые несли службу, а на проблемы посполитых, быдла и хлопов все вышеперечисленные триста раз плевать хотели с самых высоких горок.
Вернулся и в кои-то веки получил от старшего брата какое-то серьезное поручение, которое тут же умудрился испоганить.
Владислав послал Яна Казимира жениться по доверенности, мол, занят, смотайся, встреть, отбубни за меня клятвы, ты ж кардинал, хоть и бывший, должен быть в курсе.
Ян поехал, встретил Людовику Марию Гонзагу и влюбился.
Знаете, самые завернутые сюжеты фильмов – лишь бледная тень истории.
Вокруг полным полно баб красивых и интересных. Нет, угораздило.
В общем, привез супругу брату и, забегая вперед, женился на ней сам, едва Владислав остыл, как следует.
Он ее действительно любил, Любил с большой буквы, хоть и совала она всюду свой нос и создавала ему массу проблем, как в свое время Клеопатра Антонию.
В общем, пока пиры, свадьбы и брачные ночи, глядь, а на календаре уже 1648-й.
И вот уже совсем не скучно Тугай-бею в Крыму, и вполне бодро скачет он, давно пройдя границу, во главе шести тысяч татар. Вот реестровики выпрыгивают из лодок и обнимаются с запорожцами, подняв на пики свою старшину. Вот горят поместья Вишневецкого, и князь мечется, собирая своих людей. Вот бегут сломя голову, бросив раненых и обоз, коронные войска под Желтыми Водами, Корсунем и Пилявцами, и Радзивилл на свои деньги собирает хоругви, двигаясь навстречу вторгшимся в Литву казакам.
И над всем этим нависает гигантская тень гетьмана, огромная и беспощадная.
И тут умер Владислав Четвертый.
Какая там война?
Да расколись мир на три части, рухни небо и загорись вода, поляки наплюют на все на свете, утонув в своей извечной грызне.
Ну и утонули.
Кандидатов было три.
Ян Казимир, братец его младший, Кароль Фердинанд, скотина настолько лютая и фанатичная, что на него Ярема с опаской поглядывал, и Ракоци, товарищ из Венгрии, возжелавший править Речью Посполитой.
В общем, выбрали Яна.
Не в последнюю очередь благодаря нажиму и вмешательству гетмана нашего, героического, деликатно пообещавшего устроить, если что, такую резню, какой свет еще не видел.
Ян Второй Казимир, Божьей милостью Король не только Польский, но и Великий Князь Литовский, и дальше список титулов еще на полстраницы.
А власти – ноль.
Это Речь Посполита, так во всем, мишура, и блеск, и пустота внутри.
Надев корону, Ян моментально стал другим человеком.
Словно найдя в себе, ранее никогда не посещавшие его, благородство и достоинство.
И жизнь не замедлила их тут же испытать.
1649 год, князь Иеремия Вишневецкий самовольно начал войну и оказался осажденным в Збараже.
Единственный, из бесчисленного числа гонцов избежавший смерти, ворвался в королевский дворец и, как был, в грязи и крови, бухнулся на колени перед королем.
Кровь и грязь.
Они стали символом его царствования.
Поляки не предложили Яну Казимиру ничего, кроме крови, пота и слез.
Собрав всех, кого мог собрать сразу, король выступил на помощь Иеремии Вишневецкому, люто его ненавидевшему, изо всех сил боровшегося против его избрания королем.
И гетман выступил, как же не выступить.
Казаки шли под знаменами, дарованными самим же Яном Казимиром, раскачивался в седле Тугай-бей, злобно косясь в сторону Крымского хана, присоединившегося к походу.
Встретились под Зборовом.
Грохот барабанов заропожцев, грохот тысяч конских копыт, жуткое завывание татар.
Шорох и треск.
Шорох, с которым шляхетное панство устремилось под телеги обоза, и треск разрываемых на спинах жупанов.
Ян Казимир не верил своим глазам.
Просто не мог поверить.
Казацкая пехота валом валила в пролом в укреплениях, немецкая наемная пехота отбивалась из последних сил, а король, в измятых и окровавленных доспехах, бродил по лагерю и выволакивал из-под телег свое дворянство, вытаскивая за шиворот и пинками отправляя в бой.
К вечеру бой стих, а ночью пан Адам Кисель прошел через линию часовых, как сквозь пальцы проскользнул.
И договорился с ханом.
Хан кинул Хмельницкого, поставил его перед фактом, и был заключен Зборовский мир.
Закусив губу, Ян Казимир молча стоял и слушал, как еще примятая после сидения под телегами шляхта оглушительно кричала, приветствуя освобожденного из осады Вишневецкого и попрекала его, короля, «позорным» миром.
Берестечко.
Два года пролетели, как одна секунда.
Сейм требовал выиграть войну.
Сейм требовал закончить войну.
Сейм не хотел давать денег на войну.
Сейм Речи Посполитой вел себя так, будто круль Речи Посполитой – злейший враг его.
Ян Казимир вел войска в битве при Берестечко, и Господь был на стороне поляков.
Атака за атакой, тяжелая кавалерия, крылатые гусары, волна за волной, за ними шляхта, свист вращаемых над головой сабель, грохот копыт.
Рев конницы, и рев немецкой пехоты, идущей в атаку.
Рев артиллерии, и рев запорожцев, залпами бьющих из-за выстроенных в линии возов.
Визг татарских дудок, мчащая по холму лошадь, волочащая застрявшего ногой в стремени мертвого Тугай-бея.
Истерика хана, бегство, Хмельницкий и Выговский, мчащиеся следом за ним, заломленные за спину руки гетмана и разбросанные в разные стороны ханские нукеры.
Казацкий перебежчик полковник Крыса, и Богун, уводящий людей через наспех замощенное болото.
Разгром.
Смерть Вишневецкого, бунт в войске.
Маршалок сейма Радзиевский устроил рокош, не найдя лучшего времени, и обвиняя короля в том, что Хмельницкий ушел.
Белоцерковский мир, и снова сейм, снова крики шляхты, которую снова кто-то предал, будто не она бунтовала и отказывалась добить врага.
Мирный год, и Батожская резня.
Королю рассказали, как Хмельницкий молча шел мимо бесконечной толпы пленных поляков, а потом махнул рукой и их начали убивать.
Осада Жванца.
Двухмесячная битва, разгром, эпидемия в польском лагере.
Король голодал вместе со всеми, как когда-то Вишневецкий в Збараже, когда он шел к нему на помощь.
Но помощи больше ждать было неоткуда, и Ян Казимир приготовился умереть.
И умер бы, да крымский хан передумал.
Зачем заканчивать игру, в которой злейшие враги истребляют друг друга?
Снова унизительный мир, унизительный для короля, и унизительный для гетмана.
Они хмуро посмотрели друг на друга в последний раз, перед лицом хихикающего хана, и больше не встречались никогда.
А потом наступила катастрофа.
Взбешенный гетман, понявший, что ему не выстоять, уломал-таки царя.
1654 год, Переяславская рада, Войско Запорожское перешло под царскую руку, в подданство, присягнув царю.
Так и не выиграв войну внутреннюю, поляки получили войну с Московским царством.
Украина была потеряна сразу, царские войска и войска гетмана хлынули в Литву, разбили Радзивилла, загнали его, словно волка на охоте.
Вильно и Ковно были взяты.
Казалось, Речь Посполиту не спасет уже ничто.
И как оказалось, не казалось.
Потоп.
Это трудно представить, будто возможны были еще большие беды в несчастной стране, но шведские войска, той самой Швеции, королевский титул которой Ян Казимир усердно продолжал царапать в своих приказах, вторглись в Польшу.
Битву под Варшавой поляки проиграли.
Ян Казимир угрюмо смотрел, как высшие вельможи, один за другим, покидают его лагерь.
Он знал, куда они едут.
Польская шляхта присягала шведскому королю Карлу Десятому, в Литве на его сторону перешли Радзивиллы, отчаявшись найти спасение от казаков и русских.
Брошенный всеми король польский и великий князь литовский Ян Казимир отступил в Силезию, с горсткой оставшихся верными ему людей.
Предатель Радзиевский, давно сбежавший к шведам и пришедший вместе с ними, соблазнял посулами и стращал угрозами.
Верить нельзя было никому.
А оказалось, что можно.
Полякам.
Не шляхте, не панству, не магнатам, обычным хлопам, которых Ян Казимир в жизни знать не знал и в глаза редко видел.
Хлопы взялись за вилы.
Под шведами горела земля.
Не было бы счастье, да несчастье помогло.
Понимая, что, сожравши Польшу, Швеция станет в разы сильнее, московский царь, Алексей Михайлович Тишайший, решил, что с Польши хватит.
Был заключен мир, антишведский мир.
Хмельницкий, уже на пороге смерти стоявший, был в самом лютом бешенстве.
До «окончательного решения польского вопроса» оставалось лишь полшага, но ему так и не суждено было его сделать.
Не дали, не судьба.
Ян Казимир вернулся в Польшу.
Дралась, осажденная, но не сдавшаяся Ченстохова, дрались лютые мужики, стекалась под знамена шляхта и магнаты.
Без раскаяний, без извинений, будто и не было ничего и не заработали на плаху.
Шведов изгнали, изгнали черт знает откуда вторгнувшихся венгров, перевели дух.
Хмельницкий умер, булаву получил Выговский, Ян Казимир был согласен на что угодно, лишь бы закончить эту жуткую войну.
Гадяцкий договор давал Украине больше, чем когда-нибудь мечтал Хмельницкий.
Она вошла бы в состав Польши и княжества Литовского третьей, равной.
Мир, на таких замечательных условиях, казацкая старшина швырнула Выговскому в лицо.
Мир, на таких замечательных условиях, отказался утвердить сейм.
Так началась Руина.
Сменявшие друг друга гетманы.
Правящие по нескольку сразу.
Сторонники тех и сторонники этих.
Походы на Левобережье, где уцелевший под Батогом гетман коронный Стефан Чарнецкий зверствовал так, что покойному Яреме не снилось.
Пожары, кровь, коронные войска, царские войска, татары, вышвырнутые из могилы кости Хмельницкого.
В 1664 году, собрав огромную армию, сто двадцать тысяч человек, Ян Казимир двинулся в последний, решающий поход на Украину.
И армия перестала существовать.
Мелкие успехи, потом провалившаяся осада Глухова и катастрофа, бегство, голод, потеря десятков тысяч людей и десятков тысяч коней.
На прощание расстреляли Богуна.
Ирония судьбы, злая ирония, тот самый Богун, который уводил казаков из-под Берестечка, шел вместе с поляками на Глухов, и ими же был расстрелян за измену.
Ровно через месяц, 16 марта 1664 года, без суда и следствия был расстрелян сенатор Речи Посполитой, бывший и.о. гетмана, Иван Выговский.
Фигуры покидали доску, освобождая место для фигурок.
Ян Казимир сломался.
Вернувшись домой, он попытался усилить королевскую власть.
Угадать, куда ведут Польшу шляхетские вольности, было нетрудно.
В ответ вспыхнул рокош Любомирского.
Король кричал дурным голосом на сейме: «Выберите мне преемника при жизни!!
У меня нет детей, выберите любого, но сейчас, не погружая снова страну в мрак и хаос».
Шляхта, которую 16 лет бесконечной войны и кошмара не научили ничему, орала ему в ответ: «Вето», – пьяно хохоча, и хлопая руками по коленям.
Ян Казимир выкупил из плена Иеронима Радзиевского, предателя и своего личного врага.
А потом аккуратненько положил к ногам поляков их бесценную корону.
За которую они были готовы загрызть друг друга.
И которую больше не хотел носить он.
16 сентября 1668 года Ян Казимир отрекся от польского престола и уехал во Францию.
Где стал аббатом иезуитского монастыря.
И счастливо жил, пока в декабре 1672-го не пришла весть о взятии турками Каменца.
Остановилось сердце.
История учит только одному.
Благодарность – собачья болезнь.
Правда, поляков не учит и этому.
20 марта 1639 года родился Иван Степанович Мазепа, гетман, чье имя стоит отдельно, даже не в ряду, вообще отдельно.
Человек, по которому железным катком прошлись царская и советская пропаганды, сделав из него предателя в намного большей степени, чем он заслужил.
И украинская пропаганда, окончательно убив его образ лубочным сотворением героя, которым он так же не был.
Кого-то разочарую, но мне этот яркий, живой и интересный человек нравится.
Да, сложилось все печально, но иначе, наверно, и не могло.
Итак, детство в последнем мирном, «золотом» десятилетии перед восстанием Хмельницкого.
Православная семья, блестящее образование, карьера при дворе Яна Казимира.
Не слишком удачная.
Не самое приятное место для православного выходца из казачьей семьи, нищего и амбициозного.
Мазепа никогда не был отчаянным храбрецом, а ля Богун из наших кастрированных учебников истории.
Не был и трусом, схватившись за саблю в присутствии короля в ответ на оскорбление.
Подобное каралось смертью, это знали все.
Обошлось, но факт примечателен.
Служба, метания между бесконечными гетманами обеих Украин, бесконечные бабы, женщины, дамы и матроны.
Не было в Мазепе шароварщины, был он элегантным и современным, у нас такое и в более поздние времена не прощают.
Не любили.
Чужак, выскочка, не из тех, кто пьет с толпой чумазых оборванцев под кустом калины.
Терпел, скрипел зубами, улыбался, тая в улыбке злобу, и карабкался по скользкой от крови карьерной лестнице.
Вскарабкался.
В 1687 году, после неудачного Крымского похода, князю Голицыну нужен был козел отпущения.
Им стал злосчастный гетман Самойлович.
Старшина написала донос, где-то сбоку подписался Мазепа.
Голицын Самойловича сместил и назначил другого.
Не Кочубея, не кого-то еще из иерархов, третьеролевого Мазепу.
Это был некий шок для своих, каждый из которых справедливо полагал себя самым достойным.
Ради булавы будущий прообраз украинского патриота ни секунды не колеблясь подписал Коломацкие статьи, ставящие крест на всяких разговорах о хотя бы тени независимости.
И можно понять царские требования, страна была досуха выжата и разорена бесконечными изменами и перебеганиями со стороны на сторону.
Девятнадцать лет власти.
Власти, практически неограниченной, и в то же время абсолютно зависимой от царской воли.
Мазепа строил.
Школы, храмы, создавал, внедрял, привносил и приводил в божеский вид.
Сказать, что его ненавидели, значит не сказать ничего.
Патриоты писали доносы с утра до ночи, индивидуально и группами, по сути и бессвязно, по-трезвому и вдребезги пьяными.
Москва читала, проверяла и возвращала гетману.
Тот прощал, где мог.
Накал обвинений доходил до таких вещей, как «наличие колдовских книг».
Шибко умных не любят нигде, у нас – ненавидят.
Мазепа провел свой корабль сквозь потрясения, вызванные сменой власти в Кремле, завоевал доверие Петра настолько, насколько тот вообще мог кому-то доверять.
Бунчужное товарищество, попытка создать, хоть как-то организовать местную элиту, посылка талантливых детей на учебу за границу за свой счет.
И резкое ограничение влияния Запорожской Сечи, вечной язвы первобытного хаоса, почему-то считающейся у нас образцом для подражания.
Запорожцы ненавидели Мазепу.
Мазепа ненавидел и презирал запорожцев.
Они будут единственными, кто придет с ним к Карлу.
Злая судьба сводит, невзирая на симпатии.
Палий и Петрик, алчность Меньшикова, мнящего себя Русским князем, Мазепа лавировал, маневрировал, покупал и убивал.
Наследника не было, племянник Войнаровский не в счет, никаких вариантов с наследованием власти.
Гремела Северная война, тряслась, рассыпаясь на части ненавистная Польша, два северных гиганта мерялись силами.
Упала к ногам Правобережная Украина, Мазепа подобрал.
Царь был не готов принять то, что считал польским, принадлежащим неудачнику Августу.
Мазепе было жаль отдавать то, что-только он смог вернуть и заполучить.
Его склоняли и соблазняли, писали и присылали гонцов.
Он отсылал их Петру.
Доносы писали уже самые близкие, откровенно лгали, и это стоило жизни Искре и Кочубею.
Есть вещи, которыми не шутят.
А потом стало ясно, что Карл пойдет через Украину.
Можно долго описывать подробности, но Мазепа просил у Петра войск.
На основании все того же Коломацкого договора.
Десять тысяч.
«Не только десяти тысяч, но и десяти человек дать не могу», – ответил Царь, оставляя гетмана один на один с надвигающейся катастрофой.
В нарушение договора, о чем всегда забывают рассказывающие о предательстве.
И все.
В какой-то момент старшина сломала гетмана.
«Возьму Орлика и уеду», – кричал Мазепа, но есть коллективы, в которых вход рубль, а выход – десять.
И он изменил.
Только вот старшина, которая выкрутила ему руки, за ним не пошла.
А те, кто пошел, бежали обратно к царю.
Ему лично обещали очень много.
Его новые сюзерены.
Его стране – ничего нового.
Кроме другого хозяина.
Об этом обычно забывают те, кто делает из него героя.
Он видел Полтаву.
Видел, как несли на носилках в бой Карла Двенадцатого, видел, как драбанты волокли его прочь, пробиваясь сквозь бегущую толпу.
Он бежал вместе со всеми, он, Гетман, Владыка, больной и слабый старик мчал к переправе, загоняя коня.
Дальше были Бендеры и смерть.
И показательная расправа, анафема.
Петру надоел цирк, нужна была показательная жертва.
Сразу после перехода к шведам Мазепа, все моментально поняв, пытался переиграть.
Слал царю письма с предложениями захватить Карла и выдать в обмен на прощение.
Петр не ответил.
Кстати, тем, кто верит в правильность и героическую версию, стоит помнить.
Редкий кретин Карл Двенадцатый сидел в этих злосчастных Бендерах несколько лет.
Никак не торопясь в свою собственную, находящуюся не в лучшем положении страну.
И был вышвырнут оттуда насильно, с боем, потеряв в нем кончик носа.
Это к тому, как бы помогли вам, сынки, ваши шведы.
На этом все.
Не герой и не изменник, крупный феодал, неверно рассчитавший.
Ошибившийся в своих и чужих.
Человек, которого свои и чужие сделали ложным символом.
На века.
Мне он нравится.
Живой.
Это драма, жизнь, так иногда бывает.
Шла война.
Лютая, отчаянная война между двумя гигантами.
Победителю предстояло стать Империей.
Побежденному – как повезет.
Россия и Швеция сошлись в схватке, и некогда могучая Польша лежала между ними растерзанная и бессильная, раздавленная собственным гонором, вырождением и бесконечной борьбой шляхты и магнатов, всех со всеми.
А на Україні все було гарнесенько и чудернасенько, як нiколи.
Сады, ставки, золотые маковки церквей, белизна и красные строчки вышиванок, длинные косы и бездонные глаза, бескрайние поля пшеницы, вишни в цвету, дедульки в плетеных шляпах, погоняющие упряжки волов, люльки, тютюн… идиллия.
Все то, что делает нашу страну такой потрясающе теплой, нежной, любимой для нас всех, если окунуться в это для себя, а не пытаться противопоставить всему остальному.
Действительно, было очень хорошо.
Ах да, совсем забыл.
Восстания и доносы.
Писали все.
В смысле все, кто умел.
Кто не умел, искал тех, кто умеет, и диктовал.
Диктовать все умели, у нас и сейчас любой надиктует донос на раз-два-три, только дай волю.
Писали в два адреса.
Иногда одновременно, в копию так сказать.
Друг на друга – гетману, то бишь Мазепе.
И на Мазепу царю, то бишь Петру.
Надо отдать должное, это была в определенной степени традиция, не то чтобы ничего личного, с личным.
Но так было принято.
Сами же и приняли, не маленькие.
Писали ровно с первой минуты после смерти Хмельницкого, сообразив, что вчера было рано, а завтра будет поздно.
И вплоть до упразднения Екатериной всего и вся.
Мазепа был бы рад не читать, но приходилось.
Приходилось, ибо знал, что царь в копии.
А так ему вполне было чем заняться.
Царь тоже был бы рад не читать.
Война началась чудовищным разгромом, все висело на волоске, и меньше всего для полного счастья ему не хватало анонимок из далеких провинциальных городков, вроде Миргорода.
Но любой дурак знает, что в России не правят долго, если не обращают внимание на анонимки и доносы.
И царь обращал.
Следователи опрашивали и выясняли, гонцы мчались, поднимая за собой столбы пыли, царь и Мазепа, проклиная все на свете, переписывались переливая из пустого в порожнее.
Жизнь была прекрасна.
Вишни, запах ночи, звезды, скрип перьев…
Надо отдать должное царю, он совсем не рвался вникать и влезать в гнусные местные дрязги, обычно передавая решение вопроса гетману.
Надо отдать должное гетману, коллектив свой и его интеллектуально-нравственный уровень он знал давно, поэтому был мягок и снисходителен.
Иногда просто козлил, как последних дебилов.
Иногда мог приказать выпороть.
И все.
До следующего рецидива.
Идиллия продолжаться вечно не может.
И в какой-то момент, в союз писателей, то есть доносчиков – вступила фигура, по местным меркам серьезная.
Генеральный судья и генеральный писарь Войска Запорожского Василий Леонтьевич Кочубей.
Надо сказать, что Кочубей баловался пером и раньше.
В 1687 году, после неудачного Крымского похода, князю Голицыну нужна была жертва.
Козел.
Козлов вокруг было – через одного.
Но нужен был козел отпущения.
И в этом сложном для него вопросе ему на помощь пришла группа неравнодушных патриотов.
Представителей козацкой старшины, лихо нацарапавших донос на злополучного гетмана Самойловича.
Кстати, вопреки расхожему мнению об авторстве Мазепы, его подпись там с краю, и был он не на первых ролях.
Этот-то донос Кочубей торжественно завизировал и шифровка была передана благодарному Голицыну.
А Самойловичу – пожелания держаться и хорошего настроения.
Голицын поступил как последняя и натуральнейшая свинья.
Обойдя всех достойных товарищей, авторов доноса, и утвердив гетманом Мазепу, которого, много позже, как некоего секретаришку, никто в расчет не принимал вообще.
Василий Леонтьевич Кочубей был крепко обижен.
Получил от Мазепы в подарок знаменитую Диканьку, но осадок остался.
Дальше было больше.
Все знают историю о том, что они были кумовьями.
Да, кумовство, – это наша историческая традиция, не уверен, что умрет вместе с нами, думаю, переживет нас.
Мазепа крестил Мотрю, Кочубееву дочку.
Году эдак в 1704-м Мазепа посватался к Кочубеям, желая на вышеуказанной Мотре жениться.
Но был послан, ибо крестный и вообще.
Шестнадцатилетняя девица сбежала к гетману, пожила у него четыре дня, после чего он вернул ее домой.
Потом снова сбежала, к нему же, и чем эти побеги закончились дальше, никто-толком не знает.
Шла, как я уже писал, Северная война.
Король польский Август не сходил с грани самоубийства.
Карл Двенадцатый готовился стереть Петра в порошок.
Петр – обломать рога всем карлам на свете.
В деревне Гадюкино шли дожди.
Цвели вишни и бегали туда-сюда девки.
И вот, в 1707 году, Кочубей снова взялся за литературу.
И накропал тайный доносец в Москву, на предмет гнусности Мазепы и его желания предать.
Петр не поверил.
Но на всякий пожарный приказал присматривать за гетманом.
Пока присматривали, так, к теперь уже остаткам чести гетмана ничего и не обнаружив, Кочубей спустя полгода разразился вторым доносом.
Немного раздраженный этим спамом, Петр передал Мазепе предложение угомонить своих придурков.
Видя такой оборот, Кочубей взял в соавторы полтавского полковника Искру, и вместе они сочинили нечто совсем душераздирающее.
И отослали в Москву.
А вот это Петру не понравилось совсем.
Искра был полковником, и время для армейских шуток было самое неподходящее.
Обоих изъяли и доставили на следствие.
Порознь.
Где Кочубей и Искра, увы, кардинально разошлись в показаниях.
Настолько, что стало абсолютно ясно, что врут от и до.
Дальше был только один способ – пытка.
И оба сознались, что оговорили гетмана на почве глубокого личного омерзения.
И поехали домой.
Под конвоем.
Искре повезло.
Не имевший к нему ничего личного Мазепа не имел и дальше.
Но ничем помочь не мог.
И стороны сошлись на отрубании головы: аккуратно, элегантно и эффективно.
А вот Кочубею пришлось провести трудную ночь.
Полную острых раскаленных железных предметов, ужаса и боли.
Никто не бывает так жесток, как бывший друг, преданный и поймавший.
Казнь принесла бывшему генеральному писарю и судье долгожданное избавление от мук.
Ирония судьбы.
Очень скоро, совсем скоро после этого старшина выкрутила Мазепе руки.
И ложь Кочубея стала правдой.
А Мазепа – изменником, потерявшим все беглецом, стариком, умирающим в походном лагере чужой разбитой армии.
И романисты навсегда получили драматический сюжет, обросший со временем уймой диких подробностей и небылиц.
А мы так никогда и не узнаем.
Как бы сложилось все, если бы свои не писали доносы на своих.
Если бы мы умели не писать доносы…
А вот теперь, АБСОЛЮТНО СЕРЬЕЗНО.
По пунктам.
1. 17.03.1938 года Советский Союз официально заявил, что готов защищать Чехословакию от агрессии Германии.
Заявление было сделано послу Чехословакии, а также в Париже и Лондоне.
Бедняжка Польша наотрез отказалась пропустить советские войска на помощь Чехословакии.
На вопрос журналистов, как советские войска смогут прийти на помощь Чехословакии нарком Литвинов ответил: «Было бы желание, тогда и проход найдется».
2. 22.04.1938 года МИД Франции сообщил послу Чехословакии, что в случае нападения Германии Франция помощи не окажет.
И что на помощь Великобритании также рассчитывать нельзя.
3. 26.04.1938 года Председатель Президиума ВС Советского Союза Калинин заявил, что СССР прийдет на помощь Чехословакии даже в случае отказа Франции.
4. 07.05.1938 года послы Франции и Англии встречаются с главой чехословацкого мида Крофтой и требуют от него принять «судетский ультиматум», предупреждая, что иначе возникнет вооруженный конфликт и их страны помощи Чехословакии не окажут.
5. 12.05.1938 года, нарком иностранных дел Литвинов встречается с главой мида Франции Боннэ, требуя немедленно начать советско-французские консультации по вопросам непосредственно оказания помощи Чехословакии в случае германской агрессии. Включая вопрос согласования прохода советских войск через Польшу и Румынию.
6. 21.05.1938 года польский посол в Париже заявляет послу США, что, если СССР попробует пройти через Польшу, Польша немедленно объявит ему войну и будет сбивать советские самолеты.
7. Август 1938 года. В Москву прибывает командующий ВВС Чехословакии генерал Файфр. Разработан план совместных действий СССР и Чехословакии по обороне Чехословакии, Союз обязуется сразу же послать 700 истребителей, как-только будут готовы аэродромы, прикрытые чехословацкими зенитчиками.
8. 02.09.1938 года – нота Литвинова правительствам Англии и Франции с призывом немедленно сделать общее заявление по Чехословакии с гарантией оказание помощи, немедленно обратиться к Лиге Наций для констатации факта угрозы германской агрессии. Немедленно созвать совещание представителей генштабов СССР, Великобритании, Франции и Чехословакии для подготовки к отражению агрессии.
9. 22.09.1938 года – польский ультиматум Чехословакии.
10. 29.09.1938 года – Мюнхенский сговор.
11. 30.09.1938 года – декларация Великобритании и Германии о ненападении.
12. 01.10.1938 года Польша оккупирует Тешен, Германия – Судеты.
13. 16.11.1938 года – пакт мира между Англией и Италией.
14. 06.12.1938 года – франко-германский пакт о ненападении.
У меня только три вопроса:
Кто был союзником гитлеровской Германии?
Кто развязал Вторую мировую войну?
Как назвать тех, кто нагло врет о том, что Советский Союз был союзником Германии?
Всё.
1. Никогда не вспоминать о войне в Испании, где СССР и Германия поддерживали разные стороны, воюя между собой.
2. Никогда не вспоминать о разделе Чехословакии и предшествовавшим событиям, отчаянным попыткам СССР предотвратить немецкую агрессию.
3. Никогда не вспоминать о роли Польши в агрессии против Чехословакии.
4. Никогда не вспоминать о том, что абсолютно все крупные европейские страны имели с Германией договора и пакты. И что СССР заключил советско-германский пакт Последним в Европе.
5. Никогда не вспоминать, кто и каким образом продолжал торговать с Германией и после июня 1941 года.
6. Никогда не вспоминать, что церемония передачи Бреста от Германии СССР совместным парадом не была.
7. Никогда не вспоминать, что на 1 мая на параде всегда присутствовали представители иностранных государств.
8. Никогда не вспоминать, что Англия и Франция отказались заключить антинемецкие соглашения с СССР в августе 1939 года.
9. Никогда не вспоминать, что двух дат начала чего бы то ни было не может быть с точки зрения геометрии, логики и здравого смысла, и смело рассказывать про две даты начала Второй мировой войны.
10. Никогда не вспоминать, что после немецкого нападения на Польшу Англия и Франция объявили войну Германии, но никак не Советскому Союзу.
11. Никогда не вспоминать о том, что и объявив войну Германии, Англия и Франция и пальцем ради Польши не пошевелили.
12. Никогда не вспоминать о том, что из себя представляла Польша к 17 сентября 1939 года.
13. Никогда не вспоминать, каким образом оказались у Польши территории, занятые советскими войсками в 1939 году.
14. Никогда не вспоминать о том, что у Советского Союза были свои интересы, не было друзей и он никому ничем и ничего не был обязан.
15. Никогда не учитывать мнение Черчилля, Рузвельта, Сталина, Гитлера и Лиги Наций в вопросе взаимоотношений государств в 1938–1941 годах.
16. Никогда не приводить конкретики, цифр, дат и реальных документов. Оперировать фразами – это все знают и добавлять эмоциональную окраску в характеристики СССР.
17. Никогда не рассматривать события в целом и последовательно, но выдергивать из них ровно один кусок, обрезая все, что было до, после и рядом.
18. Никогда и ни при каких обстоятельствах не уточнять, кого именно и в какое время готовил Советский Союз в своих танковых и летных школах, но всегда на это ссылаться.
19. Самое главное. Никогда не говорить подобных вещей в среде людей, читавших и знающих что-то, кроме документов, найденных лично Вьятровичем лично у Вьятровича и не существующих ни в одном экземпляре.
Но есть один печальный нюанс.
Даже так: ни хрена не выйдет.
По результатам комментариев сложил для себя картину, взращенную в головах наиболее осведомленных патриотов.
1. Советский Союз, далее «совок», начал готовить нацистских командиров задолго до того, как сам Гитлер понял, что он нацист.
Подготовка продолжалась вплоть до начала мая 1945 года, местами (ближе к Франковску) и позднее.
2. Совок вместе с союзным ему Гитлером напал на Чехословакию, Польшу, Венгрию, Румынию, Болгарию и Австрию.
В разное время, от 39-го до 45 года.
3. Совок дошел до Берлина только благодаря лендлизу и массовым казням своих и то с единственной целью хоть как-то поучаствовать в войне и помешать союзникам победить самостоятельно.
4. Все «савецкие» маршалы и генералы – тупые, кто не верит – читай гениальных немцев, разделы мемуаров июнь-ноябрь 1941 года не позднее.
Позднее подделано совком.
Все победы на самом деле не победы, а заваливание немцев трупами, причем часть трупов – расстрелянные заградотрядами, действовавшими в союзе с немцами.
В доказательство см. цифры исследования профессора Голопупенко, «издательство Торонто 88 год». 2 экземпляра.
5. Сразу после победы союзников совок немедленно изнасиловал всех мирных немцев, потому что немирные отчего-то рвались сдаться союзникам.
От ожесточенности борьбы, видимо.
Кого не изнасиловали, того убили, а потом угнали в рабство неизвестно куда.
6. Вообще-то немецкое рабство намного приятней «савецкого» во всех отношениях, культурней и по-европейски, но это так, к слову.
7. Все эти годы, вплоть до развала совка, а то и позже, по всей стране действовали концлагеря, в которых массово убивали уцелевших по недосмотру солдат «савецкой» армии.
Так решила «Масква».
Кого не убили, те 9 мая не праздновали и массово выбрасывали ордена, прям кучи орденов валялись по всем городам, как мусор во Львове.
8. Совки вообще нечестно украли у немцев проект атомного оружия, и у американцев украли, а это нечестно.
Потому что он должен был достаться только американцам.
9. На Нюрнбергском процессе совок невероятно хотел скрыть свой союз с немцами и вообще свои преступления.
Поэтому заставил союзников согласиться предоставить немцам право на защиту и сделать суд максимально открытым и прозрачным.
10. После разгрома своего союзника Гитлера совок почему-то оккупировал пол-Европы, помешав союзникам оккупировать их самостоятельно.
А ведь они почти справились сами, особенно в Арденнах.
11. Испытывая особенно глубокую ненависть к своему заклятому врагу – Польше, совок отрезал здоровенные куски территории от своего бывшего союзника Германии и передал их полякам, а прибалтам вернул Вильно, нарочно, чтобы на века посеять ненависть и вражду между братскими народами.
12. Праздновать 9 мая могут только полные дебилы, твари, негодяи, подонки, вата и вражеские агенты.
Чей мозг изнасилован методичками совка так, что они не хотят отмечать день примирения с немцами, австрийцами, румынами, болгарами, испанцами и итальянцами.
Как-то так.
Знаете, с чего начинается вранье?
С двух дат.
С двух дат начала войны.
Возьмите карандаш и начертите прямую линию с двумя началами.
Как-только получится – сразу к врачу.
Верхом на розовом единороге.
1 сентября 1939 года, Германия напала на Польшу.
Одна Германия на одну Польшу, 1 сентября, возьмите все тот же карандаш и напишите это на лбу у того, кто рассказывает вам что-то другое.
Вероломно напали?
Не особенно.
Был ультиматум, были переданные Англии предложения, которые поляки не слишком уж торопились читать, были польские планы отражения немецкой агрессии, заготовленные аж с января 1939 года.
А потом взревели моторы, танки намотали на гусеницы колючую проволоку, и немецкая пехота, закатав на жаре рукава и ухмыляясь, прикусив сигареты, пролетающим над головой самолетам, зашагала вперед.
На Польшу.
Вспоминали ли поляки в эти минуты свой героический поход в Тешин? Настойчивые просьбы Советского Союза дать проход войскам для защиты Чехословакии?
Уверен, нет.
У поляков самая короткая в мире память, факт.
Не вспоминали.
И даже когда словаки двинулись вместе с немцами и отобрали его обратно, тоже вряд ли вспоминали.
Ведь берешь чужое, а отдаешь-то всегда свое.
И все свое, ранее бывшее чужим, и просто свое, полякам пришлось отдать.
3 сентября, спустя двое суток после немецкого вторжения, Англия и Франция объявили Германии войну.
Запомните это, если кто наслушался диких бредней.
Германия напала на Польшу 1 сентября 1939 года, и 3 сентября Англия и Франция объявили ей войну.
Никто больше и никому больше!!!
А потом Франция аккуратненько двинула свои войска в немецкое приграничье и застыла там.
Как вкопанная.
Знаете, что это значит?
Франция предала Польшу.
Да-да, предала, как раньше вместе с Англией предала Чехословакию.
Ничего личного, бывает.
Вот только поляки, на собственной шкуре теперь ощутив, каково это, тщетно бегали коридорами французского МИДа напоминая, что французы по договору должны немедленно вступить в бой в воздухе и на 15-й день на земле.
Не вступили.
Странная война, да?
Немцы ничем не могли прикрыть Западный фронт, ничего не могли туда перебросить, но союзники спокойно сидели и смотрели, как на их глазах убивают Польшу.
Которой они дали гарантии.
И в мирном Дюнкерке не высаживались беспрепятственно англичане, чтобы идти на помощь полякам.
Сами, всё сами.
Никто не скажет, что поляки не дрались храбро.
Никто не скажет, что, даже потеряв Польшу, они перестали драться.
Они воевали с немцами на всех фронтах Второй мировой.
Но Польшу они потеряли.
И вот когда Польши не стало…
В день бегства польского правительства и военного руководства за границу.
За десять дней до окончательной капитуляции Варшавы.
Когда польское государство полностью перестало существовать.
Вот тогда и только тогда советские войска перешли западную границу.
И заняли территории, захваченные Польшей двумя десятилетиями ранее.
Вернули.
Вырвав их у уже занявших либо вот-вот готовых занять их немцев.
Не дайте себя обмануть.
Никакой другой Украины, кроме существовавшей тогда в составе Советского Союза УССР, не было!!!
Не было!!
Передаю по буквам.
Да, украинцы жили во многих странах.
И евреи жили во многих, буквально незадолго до описываемых событий.
И армяне, и курды, и много кто еще где жил и живет.
Но Украина была одна!
И если кто-то действительно озабочен воссоединением отторгнутой Западной Украины, то радуйтесь!
17 сентября 1939 года советские войска это сделали.
Никто другой этого не сделал, и никак иначе этого было не сделать.
Точка.
Было два варианта.
Запомните, всего два!!!
Воссоединить Украину или отдать Западную Украину немцам.
Все.
Если вы выбрали второй, вам на этой странице делать нечего.
А если первый – за все есть цена.
И Советское государство было именно таким, каким было.
Поэтому воссоединенные территории были советизированы, это было, и никто этого не отрицает.
Обращаю внимание тех, кто ведется на ложь!
Ни Англия, ни Франция, ни США не объявили войну Советскому Союзу!!!
Враг был понятен, и это не был Советский Союз.
Именно Англия и Франция отказались подписать договора с СССР в июле 39 года.
И они это прекрасно помнили и понимали, чай не поляки.
Мы пришли и взяли свое.
А потом вынесли на себе основную тяжесть войны и спасли очень многие народы, и поляков в первую очередь, от истребления.
Да, они попали в зависимость на полвека.
Не в рабство, байки не повторяйте, в зависимость.
Вот только за четыре года немцы истребили шесть миллионов поляков!
Шесть!
Как думаете, сколько лет им нужно было чтобы закончить этот процесс?
Зависимость – это цена, которую заплатили поляки.
Мы совершили множество страшных ошибок.
И наша страна, а она нашей была, чтоб вам сейчас не вбивали в головы, заплатила за это страшную цену.
Чудовищную.
Как никто другой.
И нет такой семьи, от крестьянина до Верховного Главнокомандующего, которой бы этот платеж не коснулся бы.
Иначе бы не победили.
Но возвращение Западной Украины – это не ошибка.
Это то, что было необходимо сделать.
И это было сделано.
Не верьте тем, кто вам врет.
Они знают, что врут, и знают зачем.
У них эта ложь заложена в расчетах.
У вас – нет.
Да и просто выглядеть дебилом, рассказывая лживые байки, стыдно.
По крайней мере, мне было бы.
Советский Союз был к войне не готов.
НЕ ГОТОВ!!!
Ночью разбуди любого администратора коворкинга – он тебе с презрением в лицо рассмеется.
Весь мир, и у них в коворкинге все, в том числе знали, что Гитлер нападет.
Знали с точностью до минуты.
А эти простофили прохлопали ушами.
Иногда, в качестве контрольного выстрела в собственную голову, могут с презрительной ленцой бросить фразу: «Сталин же расстрелял всех маршалов и генералов».
Затянуться дрипкой и глубокомысленно добавить: «Способных…»
«Прям таки всех?» – нет-нет, да и спросишь.
«Да, всех… (Еще затяжка.) Сотни тысяч».
(Тысячи обычно масштабнее смотрятся сотнями.)
«Кого именно, например, из блестящих стратегов?»
«Ну-у-у… Тухачевского, Якира… Вот если б не их…»
«А как же мы тогда выиграли Войну? Если всех расстрелял?»
«Ну, как-то… как-то не так выиграли».
Ясно.
Если вы особо циничны, в вы циничны, это видно из ваших гнусных вопросов, – задайте еще один.
Всего один.
Все равно не ходить вам больше в этот коворкинг, хотя, в принципе, чего врать-то, вы в этих коворкингах сроду не бывали.
А кто был готов?
Какая конкретно страна была готова к агрессии гитлеровской Германии?
Кто та страна, на фоне которой победивший Советский Союз оказался «неготовым»?
Нет, у администратора коворкинга больше ничего не спрашивайте.
Задайте этот вопрос в пустоту, с ней намного интереснее, чем с ним.
Кто?
Итак, давайте методом исключения.
Кратко пробежимся.
Начнем с Польши.
Польша готовилась к отражению германской агрессии с января 1939 года.
Весь мир трещал и искрил вокруг адресованных будущей «бедняжке» немецких ультиматумов, переговоров и угроз.
В результате – спустя восемь месяцев с начала блестящей подготовки – внезапное вторжение и разгром в пух и прах.
Франция и Англия.
Тут ситуация совсем грустная.
Они не просто готовились.
Не просто вели бесконечные переговоры со всем, что шевелится и, в частности, с Советским Союзом, на предмет – что будем делать, если вдруг?
Они дали гарантии Польше.
Пустые, как оказалось, бумажки, но ведь подозревали то, что где-то по карте бродит Гитлер, которому они широким жестом подарили Чехословакию, и может возникнуть некоторое недопонимание.
Вооруженнейшее.
И как в воду глядели.
Началось.
Ок.
Объявили Германии войну 3 сентября 1939 года и спокойно занялись своими делами, терпеливо ожидая капитуляции немцев.
Странная война.
И вдруг, бабах!
Немцы захватили Данию и Норвегию.
Апрель 1940 года.
Ну, кто бы мог подумать, а?
Ок, Данию и Норвегию списали.
Казалось бы, тут бы насторожиться, но нет.
10 мая 1940 года, Германия начинает наступление на Западном фронте.
Все, конец футбольных матчей у скучающих в окопах союзных войск, доигрались.
Окружение англо-франко-бельгийской группировки на территории Бельгии уже через десять дней.
Капитуляция бельгийцев еще через неделю.
Героический рывок к Дюнкерку, и трогательное прощание с теми французскими солдатами, которые не поместились на корабли.
Боливар двоих не вынес.
Наступление немцев, прорыв французской обороны и капитуляция Франции.
Нет никакого сожженного, лишь бы не достался врагу Париж и битвы до последнего патрона, чай, не варвары какие-нибудь.
Все.
Ну, как все.
Неожиданные разгромы в Греции, на Крите и в Северной Африке, но то уже была так себе неожиданность, на любителя.
Немцы были очень сильны.
А потом – нападение Германии на Советский Союз.
К которому Советский Союз был так же не готов, как и все остальные.
Только меньше.
Потому что, несмотря на все, закончил войну подписанием капитуляции.
Германии.
Безусловно, ответственность за чудовищный разгром в начале Великой Отечественной войны лежит на высшем советском военно-политическом руководстве.
На Сталине, если хотите конкретики.
Миллионные потери погибшими и пленными, жуткие цифры.
Но тем не менее.
Когда рассказываете про неготовность советских к войне, будет очень красиво смотреться рассказ про чью то готовность.
Это будет очень редкий рассказ.
Прям цветущий в озере красной ртути папоротник.
P. S. Ваши родственники победили.
А вас послушать, так стояли очередью в вагончик в Компьенском лесу. Расписываться.
22 июня.
Эта ночь навсегда вошла в нашу жизнь.
В каждую семью, в каждого из нас, из поколения в поколение.
«Не смеют крылья черные, над Родиной летать…»
Посмели.
Ночь.
Они прилетели с последними звездами…
Горят города, горят танки, горят самолеты на аэродромах.
Уже гибнут мирные жители, ведут последний бой пограничники.
Утром миллионы людей соберутся у репродукторов.
Вся страна.
Кто-то со слезами и страхом.
Кто-то с ненавистью, стиснув зубы и кулаки.
Вся страна молча вышла на улицы.
И слушала о начале войны.
Великой Отечественной войны.
Уже потянулись колонны беженцев пыльными дорогами.
Уже расстреливают их немецкие штурмовики.
Ревут моторы, они наступают.
Никто и ничто до этого не смогли им противостоять.
Катастрофа первых дней войны – чудовищна.
Погибнут сотни тысяч.
Миллионы попали в плен.
Не сдались, попали.
Все любят писать про эти миллионы пленных.
Но кто пишет про миллионы рапортов в первый же день войны?!
Десятки миллионов!!
С первого дня!
Из дальневосточных гарнизонов и московских музучилищ.
Как под копирку написанных – прошу отправить на фронт!
Вы это забыли, да?
У нас пленили миллионы, у остальных – всех.
Целые страны.
Но наши писали рапорты, миллионы рапортов – прошу отправить на фронт, и потому мы победили!
Народ не сдался.
Можно перечислить бесконечное множество национальностей, населявших Советский Союз.
Это глупо.
Никто не забыт, никто не сдался, все ушли на фронт.
У Гитлера были планы на эту землю.
Только на землю, ему даже не нужны были рабы.
Уничтожить всех, просто истребить, в первую очередь евреев, цыган, потом славян, немцы очень методичные, они не забыли бы никого.
Не вышло.
Из-за миллионов рапортов.
Из-за миллионов, ставших к станкам.
Из-за миллионов, на руках перетащивших эвакуированные заводы и запустивших их в чистом поле.
Из-за шедших на таран, подрывавших себя гранатами, закусывавших провода, умерших от голода, работая раздатчиком хлеба в Ленинграде.
Из-за миллионов ждавших и веривших!
Нет ничего проще, чем быть славным народом, когда все хорошо.
Как французы.
«Странная война»: месяцы игры в футбол на виду у немцев.
Наша война была войной насмерть с первых секунд.
До последней секунды.
С четырех утра 22 июня 1941 года.
Они пришли вовремя.
К восьми часам утра, как было сказано, 29 сентября 1941 года.
Тысячи объявлений по всему Киеву, захочешь не узнать, узнаешь.
Огромная колонна, несколько тысяч человек.
Старики.
Женщины.
Дети.
Мужчины были на фронте, а они нет.
Не были.
Холодный ветер, пасмурное утро.
Озябшие руки сжимают баулы с вещами.
«Сказали взять самое ценное».
Старики молчат.
Старики все знают, еврей, который дожил до старости, знает все.
Женщины не хотят верить.
Прижимают детей, будто могут их от чего-то защитить, сжимают их до боли в стиснутых пальцах.
Дети молчат.
Не плачут.
Ужас родителей передался им, они замерли, застыли.
Огромная масса людей, и каждая фигура в ней отдельно.
Невыносимо одинокая в толпе.
Немцы отдают команду.
Люди идут, идут по одиночке, идут, взявшись за руки.
Бесконечная колонна людей.
Идут своим городом, таким нежным и любящим, таким родным и теплым.
Чужим и мертвым.
Шаг за шагом, тысячи шагов, молча.
Пропускные пункты.
«Все вещи сдать».
Немцы тщательно их отсортируют, разложат по ценности и функциям.
Они очень методичны, немцы.
Кто-то отправит домой платье жене, кто-то подберет игрушку ребенку.
Игрушку другого ребенка.
Этим детям уже не нужны игрушки.
Они стоят голые, рядом с голыми матерями, тысячи голых людей дрожат на ветру у края рва.
У края смерти.
Их убивают.
Методично, так как немцы делают всё.
Просто задача такая, убить абсолютно всех.
Нет, они не знают никаких секретов, которых бы не рассказали.
Никаких тайн, которых не захотели выдать.
Они не нанесли рейху никакого ущерба, что могут сделать рейху вон те брат и сестра, 5 и 7 лет?
Они дрожат, держа друг друга за руки, абсолютно беззащитные.
Рейх убьет их потому, что они евреи.
Только за это.
Для рейха этого достаточно.
Щелкают затворы, гремят выстрелы.
Падают в ров тела.
Учетчики сортируют вещи.
Методично.
Они убили всех.
Больше ста тысяч человек.
Евреев, украинцев, цыган.
Ров разницы не знал.
Я не могу вернуть им жизнь.
Это не в человеческих силах.
Я не могу за них отомстить.
Это давно сделали за меня.
Я могу только пройти их путем.
Выкурить за них сигарету.
Выдохнуть дым, посмотреть, как он рассеивается на ветру.
Вдохнуть полной грудью воздух.
Постоять, просто постоять столько, сколько захочу.
Я пойду, чтобы они знали, что все было не зря!
Что мы живы, и наши дети расскажут об этом своим детям.
Чтобы они знали, что спустя четыре года знамена летели на брусчатку и их топтали сапоги.
Все было не зря.
Я пойду, чтобы они знали, что эти два слова – Бабий Яр – знает весь мир.
Что о каждом из них помнят, и каждое имя сохранено.
Завтра я пойду их путем.
Я пойду, чтобы они знали, что я ничего не забыл и ничего не простил.
Я никогда ничего не забуду и никогда ничего не прощу.
Мерный грохот сапог.
Прижатые к груди дети.
Разбитые витрины, тела бойцов посреди улиц.
Наших бойцов.
Они вошли двумя колоннами, вслед за разведчиками.
Ровными четкими колоннами, как умеют ходить только немцы.
Навстречу друг другу.
Мерный грохот сапог.
19 сентября 1941 года советские войска оставили Киев.
Киев.
Взорванные мосты и взорванный Крещатик.
Пятна свастик на флагах.
400 тысяч киевлян.
Оставшихся.
100 тысяч из них угонят на работу в Германию.
Как рабов.
120 тысяч погибнут.
Не дождутся своих.
Голод.
Объявления с приказами немецких властей.
Для евреев Киева и окрестностей отдельные.
Бабий Яр.
Дарницкий концлагерь.
Наши военнопленные съели всю траву и кору на деревьях.
Массовый побег из лагеря в конце сентября, 4 тысячи смогли бежать, 12 тысяч расстреляли.
Вот они, наши потери, они просто убивали пленных.
Моряки Днепровского отряда Пинской флотилии.
Тридцатисемиградусный мороз, босиком через весь Киев в Бабий Яр.
На расстрел.
Очевидцы вспоминают, что по дороге они пели «Интернационал» и их избивали конвоиры.
Матч смерти.
Киевское «Динамо».
Немцы вступали в Киев, сапоги грохотали по брусчатке улиц, регулировщики отдавали приказы.
Колонна за колонной, мерно, уверенно.
Как к себе.
В наш Киев.
Оккупация.
Спустя два года 2438 бойцов получат звание Героя Советского Союза за освобождение Киева.
Пятая часть всех, кто был этого звания удостоен, ни до ни после такого массового награждения не было.
Не было ничего дороже Киева.
Мерный грохот сапог…
Пару слов про оккупацию.
Всерьез, без эмоций, шуток и троллинга.
Знаете, что такое оккупация?
Это когда желтые звезды на одежде.
И повязки полицаев на рукавах.
И зашторенные наглухо окна, замирание при каждом шорохе.
Это комендатура, на которой висит листок с приказами наместника.
Это расстрелянные во рвах и взятые заложники.
Виселицы на пустых площадях и обочинах замерзших дорог.
Это люди, украдкой пробирающиеся улицами и шарахающиеся от прохожих, сделавших шаг навстречу.
Это матери, прячущие симпатичных дочерей, и отцы, бессильно смотрящие, как их сыновей, как скот, запихивают в вагоны и рабами везут в чужую страну работать.
Это вывезенный чернозем и заводы, работающие на врага.
С часовыми на каждые десять станков и овчарками, скалящимися в свете фонарей и выдыхающими морозный пар.
Это запрет на свой собственный язык, штраф, как в Эльзасе, это так, для своих скидку сделали.
Это отбор, отлов людей для адских опытов.
Абажуры из кожи, мыло из человеческого жира, удаление органов и издевательства над телами живых и мертвых.
Люди – не люди, а лабораторные крысы, причем крыс не ненавидят.
Это когда свои только в глухих лесных дебрях, и за подозрение в связи с ними, как месть им – смерть, смерть на глазах родных и близких.
И вчерашние добрые друзья-соседи выдадут, укажут на окно и ночью выломают дверь, загрохочут сапогами.
Или когда эти свои придут из леса и потребуют помощи, а за отказ тоже смерть.
Быстрая и беспощадная оккупация, шутки в сторону и все человеческое в сторону.
Это когда ты либо люто ненавидишь и ждешь, ждешь, сцепив зубы в последней отчаянной надежде.
Или когда тебе уже все-все равно.
И ты сам готов идти вслед за теми, кого заставили себе рыть могилу перед тем, как убить.
Оккупация, это когда твои сограждане гонят тебя и таких, как ты, по улицам приграничного города с улюлюканьем, избивают и забивают до смерти полуголого на глазах безразлично курящих в стороне солдат врага.
Оккупация, это когда ты больше не житель, но лишь временный житель, они еще просто не придумали, как утилизировать тебя с максимальной пользой.
Оккупация, это когда у тебя нет никакого будущего, – ни хорошего, ни плохого.
Его нет у твоих детей, и у них не будет детей, никого не будет после тебя, потому что будущего нет.
Если не вернутся свои.
А они вернутся, только если ты их ждешь.
Ты, и такие, как ты.
Если каждый из вас готов сдохнуть, но только увидеть, как они входят в город и эти бегут.
Вот это оккупация.
Безусловно, большевики навязали свою идеологию силой.
Но ее удалось навязать, и она была воспринята только потому, что была куда ближе, чем невнятное блеяние всех этих петлюр, скоропадских, винниченко и прочих директорий.
Держащихся только на немецких и польских штыках и ищущих себе хозяев.
Нужно иметь смелость признать самим себе.
Абсолютное большинство жителей Украины приняло советскую идеологию как свою.
И своей ее считало.
Это наши люди заседали во всех органах власти.
Законодательных и карательных.
Наши люди писали доносы друг на друга и читали доносы.
Наши люди закрывали собой амбразуры и шли в полицаи.
И мы были единым целым со всеми остальными 14 республиками от запада до востока.
Сами собой, но единым целым.
Мы выросли из этой идеологии, выросли не в том смысле, что родились в ней, а в том, что отказались от нее добровольно.
Переросли ее, я надеюсь, в стремлении стать лучше и жить лучше.
И не важно, что многое не получилось, всегда есть шанс, если человек жив и хочет.
Но гнусная и убогая ложь самим себе – это не мы, это нас – она не просто нас унижает: это что ж мы, сорокамиллионный народ, прикидывались 70 лет?
Она крадет у нас надежду на будущее, потому что мы пытаемся переврать прошлое.
Не стать лучше, не признав правды и не имея смелости об этом сказать.
Так можно только по-настоящему стать объектом оккупации.
И да, если какой-то дурак расскажет мне, что я скучаю по Советскому Союзу – нет, не скучаю.
Я скучаю по Украине, такой, какой я хотел бы ее видеть.
Лично мое мнение, никого не пытаюсь убедить и никому не навязываю.
Помните, когда овчарки скалятся в свете фонарей – назад пути уже нет.
«На карту легло все».
На какую, к дьяволу, карту, эти расхожие фразы смешно звучат.
Не на карту, не на стол, не на чашу весов.
На землю!
Все, все что было, легло на землю!
Вгрызлось в нее, вцепилось обмерзшими пальцами и зубами.
«Позади Москва».
Отступать некуда.
Это не фигурально, не образно говоря.
Вон она, Москва, сзади, и немцы уже рассматривают ее в бинокли.
Ее уже видно, еще один шаг.
Ни одного шага.
Ни одного шага назад.
Больше ни одного.
Этих шагов уже сделаны тысячи тысяч, десятки миллионов шагов.
От самой западной границы.
Все, закончились шаги.
Им нужен еще один, всего лишь один шаг вперед.
А у нас закончились шаги назад.
Дальше всё и ничего.
Вот так вот, вместе, одновременно.
Всё и ничего.
Все, что осталось, и ничего, чтобы отступать дальше.
Дальше некуда.
Все, все что есть, на землю.
В ружье, в строй, в седло, в окоп, в танк, в самолет, к орудиям.
К орудиям!!!!
Московское ополчение.
Как в восемьсот двенадцатом.
Последний довод русских, теперь советский последний довод.
Рабочие с заводов, еще не тронутые мобилизацией, и скрипачи консерваторий.
Поправляют очки худыми пальцами.
Дайте оружие!!!
Дадут, дадут оружие.
Но сначала лопаты.
Тысячи, десятки тысяч лопат.
Они сейчас наше главное оружие.
Перекопать все, выгрызть траншеи, зарыться в землю и стать насмерть.
Ни шагу назад!!!
Зарылись.
Нет больше шагов назад.
Ни для кого нет.
И для власти нет.
Прочь колебания, к дьяволу бункер в Кирове!
В Москве.
Иначе люди побегут, просто не выдержат, сломаются под чудовищным напором, под которым не устоял никто в мире.
Который гнал их сюда.
От самых западных границ.
Сейчас не побегут.
Тут все вместе, от рядового до главнокомандующего, и здесь решится все.
Для всех.
Не или – или.
Никаких «или».
Ни шагу назад.
Они смотрят в бинокли на всех.
Они видят всех, скользя невидящим взглядом, от маршала до ополченца.
Все выглядят одинаковыми пятнами серых шинелей в немецкие бинокли.
Они и есть одинаковые пятна. От ополченца до маршала.
Все равны.
Все и есть тот самый, последний рубеж.
Парадом прошли бойцы.
Хроника швыряет в лицо фигуры в маскхалатах, стремительно проходящие сквозь метель.
На фронт.
Уже совсем не далеко, вот он, передний край, и он же край единственный.
Трясутся в теплушках сибиряки.
Сибирские дивизии, пехота, кавалеристы Доватора.
Машинисты выжимают все, что могут, вся страна стала одной сплошной магистралью, по которой к столице мчат поезда с войсками.
Состав за составом.
Рельсы струной.
Нервы струной.
Железные кружки с чаем, одна сигарета на пятерых.
Взгляд, тысячи взглядов не мигая – на проносящиеся перед лицами заснеженные поля и города.
Скорей.
К Москве.
Через всю шестую часть суши.
Дворники.
Обычные московские дворники.
Каждое утро.
Подметают, чистят снег, отбрасывают его с улиц на обочины дорог.
Нет, не будто нет рейха вовсе.
Есть рейх.
Вон, в тридцати километрах, смотрят в бинокли.
Наши улицы должны быть чистыми.
Дворники шаркают растоптанными валенками, снег летит к обочине дорог.
Москва, словно огромная сжатая пружина.
Каждый боец, словно сжатая пружина.
Каждый командир.
Каждый житель столицы.
Немцы смотрят в бинокли.
На вжавшиеся в землю пружины.
Заснеженными улицами Москвы идут почтальоны.
Шаркают валенки.
Уголки писем.
Мы вгрызлись в землю.
Мы стоим.
Этого не знал еще никто.
Ни бойцы, метр за метром сжимающие кольцо.
Ни командиры, в прокуренных, хоть топор вешай, штабах.
Не знала промерзшая земля, не знали покрытые гарью танки, не знали раскаленные стволы орудий.
Они не неодушевленные: идущая в бой техника дышит металлом, вздрагивает им, словно живая, кричит, умирая.
Никто не знал.
Что в этот день, 23 ноября 1942 года, наступил переломный момент во Второй мировой войне.
Советские войска окружили под Сталинградом немецкую группировку войск.
Гитлер прорываться запретил.
Да-да, те самые «тупые» советские генералы и маршалы, поймали в мешок тех самых «блестящих» стратегов.
Те самые «трусливые» солдаты, миллионами сдававшиеся в плен, давно прекратили сдаваться.
И начали брать.
Немцы собирались зимовать.
С расстановкой, по-немецки, по-хозяйски устроившись в выгрызенной части Сталинграда.
Набраться сил.
Дождаться весны и ударить, сметая остатки войск в Волгу, раздавить, растоптать, в куски разнести.
И тогда все.
Это был прекрасный план, безупречный, как все немецкие планы.
Вообще, как все немецкое.
Но утром 19 ноября он оказался дешевле той бумаги, на которой был написан.
Началась мощнейшая артиллерийская подготовка.
Сразу после которой, 5-я танковая армия прорвала оборону румын.
И смяла немецкую контратаку.
На следующий день перешла в наступление ударная группировка Сталинградского фронта.
Нет, это не был сюрприз, неожиданный сюрприз.
Это был шок.
Знаете, а ведь потерь можно было избежать.
Можно было не пытаться защищать Киев.
Можно было сдать Москву.
Можно было отдать Ленинград, да-да (соседку бабушки подкормили конфетой, бумажка от которой передается из поколения в поколение, знаем).
И Сталинград можно было отдать: в конце концов, ведь все остальные так и сделали.
Ну, не носили французы свои береты, тяжело, но жить можно.
Нет, я не думаю, что бойцам, обычным бойцам, пехоте, танкистам, морякам и радистам доводили до сведения план «Ост», подразумевавший тотальное уничтожение народов.
Если не знаете каких, поинтересуйтесь.
Я вообще не уверен, что бойцов как-то интересовали планы Гитлера.
Но они в них абсолютно не сомневались, верили каждому слову.
Потому что всё видели наглядно.
И поэтому не отдали ничего из того, что смогли не отдать.
Сталинград стал переломным моментом.
Как воспринял это мир?
Спросите у парижан, мирно пьющих кофеек на улице Сталинград.
С огромным одобрением воспринял, сразу бейте в лицо того, кто лжет вам про что-то другое, это враг.
Ваш, ваш личный враг.
23 ноября.
Паулюс еще очень долго не увидит Германию.
Они все еще очень долго не увидят Германию.
Многие уже никогда.
А наши увидят.
Очень скоро.
Каких-то 700 дней.
Кольцо замкнулось.
День танков.
«Броня крепка», – пелось в песне, и броня не подвела.
Не подвела из-за людей.
Всякая броня крепка настолько, насколько крепки люди за ней.
Наши люди оказались крепче.
Горело все.
Горела земля, горело небо, горело солнце на броне и горела эта самая броня.
12 июля 1943 года произошла битва под Прохоровкой.
День танков.
Лоб в лоб.
Танки, которыми так гордился вермахт.
Танки, которые собирали женщины и мальчишки в вывезенных за Урал заводах.
Лоб в лоб.
5-я гвардейская танковая армия Ротмистрова.
2-й танковый корпус СС Хауссера.
Лоб в лоб.
Немцы поставили на этот день всё.
Он был вершиной, кульминацией, сосредоточением всех сил и усилий.
Разгром Польши и Франции, гонки в Африке, Москва, Ленинград, Сталинград, – все имело значение только в одном случае.
Если танки Хауссера прорвутся к Курску.
Без всяких «если».
Должны прорваться!!!
Советский Союз поставил на карту все.
Нет, не на карту.
На своих людей и их танки.
Взорванный Крещатик и погибших пограничников, бойцов Бреста и Севастополя, несдавшихся москвичей и ленинградцев.
Погибших под Москвой кавалеристов Доватора, расстрелянные баржи сталинградских подкреплений.
Мы не играли в игры.
Они просто не должны были пройти.
И навстречу Хауссеру, навстречу его «Тоттенкопфу» и «Дас Рейху» рванули танки 5-й гвардейской танковой армии и 5-й гвардейской армии.
Лоб в лоб.
До 1200 танков с обеих сторон.
Всё, что смог собрать для своего спасения рейх.
Всё, что смогла послать в бой Страна.
Лоб в лоб.
Они не прошли.
Наша броня, наши люди оказались крепче.
И поле боя, двенадцать километров металлического ада – осталось за нами.
За нами вообще осталось все.
И ничего за ними.
Рейх умер к вечеру 12 июля 1943 года там, под Прохоровой.
Издох, хоть еще два года огрызался, убивал и казнил.
Пути вперед у него уже не было.
А к вечеру началась операция «Кутузов», Орловская наступательная операция.
Войска Рокоссовского, Соколовского и Попова перешли в наступление.
Оборона на Курской дуге закончилась.
Наступил перелом.
Наше время.
Через полтора месяца в 5-ю гвардейскую танковую армию лейтенантом, выпускником Ульяновского танкового училища попал мой дед.
Ушедший в военкомат добровольцем, отбросив институтскую бронь.
Наши добровольцы отбросили бронь и пришли.
И потому мы победили.
А «Дас Рейх» и «Тоттенкопф» плохо закончили.
Да и как можно закончить что-то с такими названиями?
Блокада.
Голод и лед.
Пустые глаза старух и каменные лица часовых.
Скрип саней.
Репродукторы на столбах.
Заклеенные крест на крест окна.
Библиотека.
Древний как мир старик идет вдоль книжных полок.
Ноги дрожат, дрожат руки.
Касается идеально ровно стоящих книг, передвигает на невидимые миллиметры.
Ревет сирена воздушной тревоги.
Ревет, надрывается, разрывается на части.
Старик бредет вдоль книжных полок.
Удар.
Чудовищный взрыв совсем рядом, вздрогнули стекла, взвизгнула, ударившись о стекло, ложка в стакане с давно остывшим кипятком, подпрыгнул на столе кусочек сахара.
Старик шатается, на секунду хватается рукой за полку и вновь бредет узкими коридорами стеллажей.
За столом мальчишка.
Не разговаривает.
Нет, не немой, просто не разговаривает.
Родители погибли в самом начале, сестра умерла от голода.
Каждый день он приходит сюда после школы, открывает книжку и молчит.
Молчит, неотрывно глядя на одну и ту же страницу.
И старик молчит.
Они молчат до утра, потом он идет за водой, равнодушно волоча с собой санки.
Узкие плечи, варежка на одной руке, врезавшаяся в ладонь полуистершаяся веревка.
Вторая в кармане тулупа, отцовского, большого в плечах, подрезанного снизу по длине.
Старик дрожащими руками забирает у него бидон, мелкими шажками несет в комнату.
Молча.
Мальчишка разворачивается, несколько секунд стоит, потом идет в школу протоптанной в снегу тропинкой.
Молча.
Ленинградцы.
Гремит оркестр.
Они бы сами над собой смеялись раньше от этого «гремит».
Слабо бренчат тарелки, едва тарахтит барабан, легкие выбрасывают в крик трубы последний кислород.
Металл прикипает к губам на морозе и отрывается с кровью.
Бьют тарелки.
Сильнее, отчаянно бьют.
Из-за угла показывается пехота.
Батальон марширует колонной, шинели и винтовки, глаза, как черные провалы, у последнего в руках щенок.
Пехота идет, гремят тарелки, бьет, словно нашедший в себе силы барабан, рвет сердце труба!
Прохожие останавливаются, смотрят, встречаются глазами.
Зажглись, загорелись черным огнем провалы: пехота идет!
Барабан гремит так, что не слышно рева моторов, не слышно воя сирены, не слышно грохота зениток!
Взрывы сотрясают город, дрожат дома, и мимо дрожащих стен идет пехота.
Толстый майор жрет тушенку.
Пальцами, прямо из банки, пробиваясь сквозь застывший жир, вылавливает куски.
Колченогий деревянный стол завален бумагами.
Папки громоздятся одна на другую, квадратики фото прижимаются друг к другу, будто целуясь.
Майор доедает последний кусок, облизывает короткие, поросшие рыжими волосами пальцы, подходит к окну.
Закуривает.
Желтые зубы прикусывают папиросу, едкий дым туманом висит в воздухе, окутывая раскачивающуюся люстру с отломанным рожком.
Хлеб.
Вы знаете, как больно пахнет хлеб?
Запах разрывает грудь, вонзается в нее тысячей крючков, выворачивает наизнанку.
Свежий, горячий хлеб.
Нож мерно пластает ровные куски, порции.
Хлеб свежий, от него нет крошек.
Их не собрать, не задержать во рту, обманывая себя вкусом.
Пальцы твердо держат буханку, пластает нож, белый фартук и белый колпак, белое от голода лицо, порция за порцией.
Часовые.
Шагающие навстречу друг другу караулы.
Воет сирена.
Голод, лед…
23 июня 1944 года началась Белорусская наступательная операция.
Так называемая операция «Багратион».
Мне всегда нравилась одна история, связанная с подготовкой этой операции.
Всем известно, что затравленные советские маршалы до смерти боялись возразить вождю, боялись пискнуть и сказать слово наперекор.
На том стоит и стоять будет наша концепция.
Так вот, маршал Рокоссовский, успевший, кстати, посидеть до войны и подвергшийся пыткам, боялся еще больше других.
Поэтому категорически настаивал на своем плане проведения операции.
Наступлении на двух направлениях вместо одного, вопреки всем правилам военного искусства.
Уж как ни козлили его товарищи и коллеги во главе со Сталиным, перепуганный маршал продолжал тупо гнуть свою линию и остался ей верен даже после того, как сходил подумать в соседнюю комнату.
И видя, как он бьется в конвульсиях ужаса, товарищи маршалы и генералиссимус сжалились и приняли его план.
Немецкие генералы не боялись ничего.
Просто не хотели снизойти до спора с Гитлером, который категорически запретил отступать.
Поэтому потеряли Белоруссию, половину Польши и Прибалтики и группу армий «Центр».
Но зато всё сделали правильно.
Знаете, мы ведь уже триста раз осудили все, что заслуживало осуждения.
И официально, и искренне, в глубине души каждого.
Так на хрена ж называть рыб птицами?
Они все равно не полетят.
Собственно, почему бы не закончить этот день на приятной ноте?
1 октября 1946 года Нюрнбергский трибунал вынес приговоры.
Двенадцать человек, назовем их так, Геринг, Кейтель, Йодль, Кальтенбруннер, Франк, Фрик, Зесс-Инкварт, Борман (заочно) и еще несколько Риббентропов с Розенбергами – на веревку.
Шпеера и Шираха – на 20 лет.
Если ты архитектор, так и будь архитектором, а нет – так двадцатка.
Редера посадили к Деницу или наоборот и изгадили отсидку им обоим, хотя делились пайкой поначалу, несмотря на взаимную ненависть.
Ну, и все остальные получили, то, за что боролись, хотя, на мой взгляд, союзники преступно злоупотребили гуманизмом.
Ни одна сволочь себя виновной не признала и не раскаялась, и слава богу, не хватало еще внезапного прозрения и неожиданного смягчения срока.
Зато все кандидаты на веревку попросили их помиловать, только за одно это стоило казнить еще пару раз.
Естественно, отказали, но Геринг, Кейтель и Йодль, видимо, решили, что они на рынке, и продолжали торговаться.
Мол, можно расстрелять, а не вешать.
«С Гитлером нужно было спорить, а сейчас поезд ушел», – вполне могли бы ответить им союзники. Но просто послали.
Приговоренный к пожизненному Редер просил расстрелять его, кстати, Дениц вполне мог бы, но отказали и ему.
Ни одна, повторяю, тварь, себя виновной не признала.
Ковентри, Лондон, Хатынь и Ленинград, миллионы и миллионы погибших, горе, охватившее весь мир.
Ну и очень хорошо, опять же, повторюсь, что не признали.
Они были просто созданы для петли.
Кратко, ибо осточертело все хуже горькой редьки и хочется спать.
Но надо, ибо осточертело все хуже горькой редьки.
Нам постоянно набрасывают кубометры лжи.
Фокус примитивный, он не нов и всегда срабатывает эффективно.
Вносится заведомый бред, причем подается как аксиома.
И уже от него дальше строятся какие-то конструкции, как от истины.
Советский Союз был союзником Рейха, Коммунизм = фашизм, парад в Бресте, мне лень и просто противно перечислять весь этот убогий набор, который, как змея, постоянно меняет шкуру.
Каждый из вышеперечисленых гнусных мифов достаточно быстро рассыпается в прах.
Просто при малейшем детальном рассмотрении, а не на лозунгах, эмоциях и истеричных воплях.
Но остается мерзкий осадок, а в это время громоздится новая ложь.
Она тоже рассыпется осадком, но осадок на осадке, грязь подступает к горлу, и мы барахтаемся в ней, задыхаясь от вони и омерзения.
Сегодня резанул глаза триста раз повторенный разными комментаторами к разным постам тезис о чудовищных, неоправданных потерях Советского Союза в Великой Отечественной войне.
Один из комментаторов даже пришел к очевидному выводу, что победа, достигнутая такой ценой, вовсе не победа.
И не нужны такие победы, лучше уж вообще не побеждать, чем так.
Я не спорю со всякой мразью и впредь не буду.
Каждый раз, в тысячный раз я пишу одно и то же, надеясь и рассчитывая помочь нормальным людям не дать утопить себя в этом дерьме.
Настолько, насколько могу в меру своих скромных способностей и возможностей.
Так вот, никаких цифр.
Никаких мемуаров.
Никаких исследований и википедий.
Не будем корчить из себя академиков, рассуждаем так, как если бы мы сидели за столом, с банкой пива в руках каждый и никаких гуглов под рукой.
Любому, кто за этим сказал бы, что лучше нам тогда вообще не побеждать, с такими потерями, я задал бы всего один вопрос.
Перед тем, как выкинуть из-за стола, естественно.
«А с чем, ты, баран, сравниваешь? С чем сравниваешь потери???»
Ни одна континентальная страна, кроме нашей, не билась до конца.
Битва Англии против рейха закончилась очень быстро и очень печально.
Гитлер остановил наступление и дал англичанам сбежать из Дюнкерка, иначе их статистика потерь была бы немного ярче.
Ровно на всю их армию, до последнего человека.
Все остальные, лень перечислять, вы их и так знаете, сдались.
Кто-то сопротивляясь месяц, кто-то дни, сдались.
Их потери – целые страны.
Франция, Польша, Бельгия, Голландия, Греция, Норвегия с Данией.
Сложите всё население этих стран, это и есть их потери.
За пять лет немцы убили 6 миллионов поляков.
Убили бы и всех остальных, просто не хватило времени.
Напомнить, почему не хватило?
И то, что эти потери Европы не стали безвозвратными, произошло лишь потому, что рейх подох.
Подох, убитый Советским Союзом и странами-членами антигитлеровской коалиции.
С Советским Союзом все пошло не так.
Не так, как должно было идти по правилам, понимаете?
Мы должны были сдаться, рассыпаться, рухнуть на колени и подставить шею под топор или ярмо.
По математике, логике и правилам.
Именно так поступили ВСЕ европейские страны.
Кроме маленькой показавшей зубы Швейцарии.
И наши потери – это та цена, которую пришлось заплатить за то, что бы устоять и победить.
По всем правилам было не удержать Москву.
Не удержать Ленинград.
Сталинград.
Дом Павлова – это не по правилам, понимаете?
Это вообще невозможно!
Так не сделал больше никто!
И потому они все понесли абсолютные потери, а мы чудовищные.
Безвозвратные.
Отдельно скажу о штурмах городов и об их обороне.
О Севастополе, о Киеве, о Берлине.
А вы с чем сравниваете???
Какие еще города, кроме наших, защищались?
Кто и какие города брал штурмом с такой обороной вермахта?
С чем вы всё это сравниваете?
100 тысяч погибших – это много?
А 10 тысяч молодых мужчин, лежащих накрытыми белыми простынями, – этого вам мало?
Вы торгуетесь?
Торгуетесь со смертью?
С которой другие давно расплатились за вас сполна, чтобы вы жили?
Победа наша уникальна и не имеет аналогов.
Знаете почему?
Потому что борьба наша уникальна и аналогов не имеет.
И наши цифры, наши потери, наших погибших и нерожденных ни с чем не сравнить.
Потому что французы (кроме тех, кто воевал за вермахт), в знак протеста носили береты.
Когда никто не видел.
А наши подносили снаряды.
Когда некому было подносить.
Потери Красной Армии и вермахта соотносятся как 1,3 к 1.
Западные исследователи в помощь, кому интересно проверить.
А 27 миллионов – это то, что эти мрази сделали с нашей страной.
С нашими людьми.
Да, это всё наши потери – и бойцы, и гражданские, которых 70 процентов.
Но эти цифры так чудовищны не потому, что мы плохо воевали.
А потому, что эти выродки просто истребляли все живое.
За что их и повесили в Нюрнберге.
Я надоел, пишу об этом, возможно, слишком часто, и в этот раз слишком длинно.
Но.
Каждый раз, когда вы бездумно или целенаправленно, по глупости или умыслу повторяете этот липкий паскудный бред – не сомневайтесь.
Вы открыто и прямо выступаете на стороне повешенных в Нюрнберге.
И они ласково улыбаются вам сгнившими черепами.
Когда-то я уже имел честь писать о настоящем Рыцаре Советского Союза.
Маршале Константине Рокоссовском.
Сегодня день рождения тоже Маршала, и тоже Рыцаря.
Главного маршала авиации Александра Голованова.
Создателя советской дальней бомбардировочной авиации.
Менее известного, чем Рокоссовский, но не менее доблестного и не менее достойного человека.
Человек удивительной судьбы.
Человек, сделавший самую невероятную карьеру в годы войны.
Которую он начал 37-летним полковником и уже в 1944 году стал Главным маршалом авиации.
За три с половиной года.
Самым молодым маршалом рода войск в истории Советского Союза.
Гигант.
Гигант во всех отношениях: и ростом, и как человек, как личность.
Он был лучшим во всем.
Абсолютно во всем, за что брался.
Красногвардеец, боец Красной Армии с 1919 года.
Служба в ОГПУ, командировки в Китай.
Я нигде не нашел ни одной строчки, порочащей его в период этой службы.
Хватит лить бесконечные помои на разведку и контрразведку, закрашивая все в черное.
В 1929 году вступил в партию.
В 32-м закончил летную школу и пошел работать пилотом «Аэрофлота».
Голованов стал лучшим пилотом страны.
О нем писали газеты, и «Огонек» выходил с его фото на обложке.
1937 год.
Исключение из партии.
Голованов едет в Москву, требует комиссии партийного контроля.
Его оправдали и восстановили.
Халхин-Гол, Финская война…
1941 год, январь.
Банкет летчиков, Новый год.
Знаменитый Яков Смушкевич предлагает ему написать письмо Сталину.
И Голованов пишет.
О необходимости подготовки летчиков дальней авиации к работе в плохую погоду.
И Сталин читает.
И вызывает его к себе.
В феврале 1941-го Голованов получает авиаполк.
В августе того же года – уже авиадивизию.
А Смушкевич получает пулю в затылок.
Такая она, советская пирамида того времени.
С началом войны полковник Голованов лично летал за штурвалом бомбардировщика.
Бомбить Берлин.
Эти бомбардировки не причинили и не могли причинить существенного ущерба.
Но наша страна и их страна должны были знать: мы будем бомбить.
Я не буду пересказывать подробно все моменты его карьеры.
Он был единственным военачальником РККА, всю войну подчинявшимся лично только одному человеку. Сталину.
Он и его дальняя авиация и есть тот самый последний сталинский довод.
Королям и не снилось.
Голованов – тот человек, который мог сказать Сталину «нет».
Мог и говорил.
Голованов говорил.
Рокоссовский говорил.
Вышвырнутый из партии в 37 году Голованов, запытанный в лагере Рокоссовский не боялись сказать Сталину «нет».
Глядя не в сторону, в эти жуткие, тысячу раз описанные бездонные тигриные глаза.
И Верховный Главнокомандующий им верил.
Верил этому «нет».
А «фоны» и бароны кивали Гитлеру.
Всегда кивали.
Он не верил в их «да», а они потом таки сказали ему свое «нет».
Через двадцать лет, в мемуарах.
Голованов снабжал партизан и был в Сталинграде, был на Курской дуге и лично вел второй из двух самолетов, которые везли советскую делегацию на Тегеранскую конференцию.
Немцы о нем знали.
Не просто знали – очень хорошо знали.
Подчеркивали колоссальный авторитет Голованова в войсках со слов пленных пилотов.
Знали, что Голованов имеет прямой доступ к Сталину и что-тот зовет его по имени.
Как очень немногих, буквально считаных людей.
В знак уважения.
Вывод Финляндии из войны.
Ювелирные бомбардировки Хельсинки, ничего общего с мясницкой резней Гамбурга и Дрездена.
Финны все поняли правильно.
Берлинская операция стала последней.
18-я воздушная армия Голованова бомбила немецкую столицу, превращая ее в ад.
Война закончилась, и карьера закончилась вместе с ней.
В 1948 году его сняли с должности командующего дальней авиацией и отправили в академию Генштаба.
Окончил, золотая медаль.
А назначения в войска не дали.
Голованов написал Сталину.
И получил воздушно-десантный корпус – не имеющее в истории Союза понижение для маршала рода войск.
После смерти Сталина его окончательно вышвырнули из армии.
И он ушел работать в гражданскую авиацию.
С двумя орденами Ленина, тремя – Красного Знамени и тремя орденами Суворова первой степени.
Я бы на этом и закончил.
Если бы речь шла об обычном советском маршале, одном из многих.
Александр Голованов не был обычным.
И был единственным маршалом, который пришел к смещенному со всех постов Жукову.
Которого очень не любил.
Но к которому пришел.
Как маршал к маршалу.
«Чего пришел-то?» – горько бросил ему Жуков.
«Так ведь больше никто не придет, Георгий Константинович», – так ответил ему Голованов.
Единственный советский маршал, чьи мемуары в полном объеме так и не издали при его жизни.
А переделывать их в угоду времени он отказался.
Рыцари не гнутся.
28 февраля 1953 года был казнен генерал-майор войск СС, брюгадефюрер СС Хельмут Беккер.
Бывший командующий Третьей танковой дивизией СС «Мертвая голова».
Военный трибунал Киевского округа по достоинству оценил боевые и идеологические подвиги Хельмута и впаял ему 25 лет работ по восстановлению нашей страны.
Хельмут проявил себя последней скотиной и работу саботировал.
Тогда на помощь Военному трибуналу Киевского округа пришел Военный трибунал Донского округа.
И привел голову Хельмута в полное соответствие с названием его драгоценной дивизии.
Я считаю, что это прекрасно и эстетично.
Они сами назвали так свой корабль.
И хрен им.
А вам – доброго времени суток!
Фашизм победили.
Нет, не просто победили, уничтожили и осудили в Нюрнберге.
Тот самый Советский Союз, который, как оказалось, вроде как и вовсе не выиграл ту войну.
Та самая Франция, которая отчаянно смывала с себя позор службы рейху, вешая собственных коллаборационистов и гоняя по улицам городов обритых наголо женщин, с нацистами спавших.
И та самая Англия, которая с самого начала, как известно, была против.
Просто так вышло, что сдала Чехословакию и Польшу и чем-то вызвала безудержное желание Гесса слетать в гости, которое вдруг сменилось желанием повеситься через 50 лет, когда СССР разрешил его освободить.
Мир решил жить по-новому, потрясенный чудовищной трагедией человечества в целом, и катастрофой еврейского народа в частности.
Люди, находившиеся в очереди в газовые камеры рейха и вышедшие из лагерей живыми, смотрели на мир полными боли глазами, и мир содрогался, заглядывая в их бездну.
А на руках навсегда остались вбитые цифры татуировок, лагерных номеров.
Мир содрогался, но не весь и не везде.
11 июля 1947 года, спустя лишь два года после уничтожения Абсолютного Зла, от берегов Франции отплыл корабль «Исход».
С четырьмя с половиной тысячами евреев на борту.
Переживших Холокост, но не достойных получить от британских властей разрешение на въезд в Палестину.
Шесть британских кораблей флота Его Величества, еще недавно столь доблестно сражавшихся против немцев начали сопровождать «Исход», как-только он вышел из французских территориальных вод.
А 18 июля, в 40 километрах от Палестины, атаковали его.
Боевые корабли британского флота атаковали пассажирский корабль с еврейскими беженцами спустя два года после окончания войны!
Пассажиры пытались отбиваться от британских солдат, штурмующих корабль.
И британские солдаты, возможно, воевавшие в Африке, может быть высаживавшиеся на Сицилии и в Нормандии, открыли огонь.
Огонь по безоружным евреям, убив троих пассажиров.
Корабль привели в Хайфу, где евреев перегрузили в трюмы грузовых кораблей, железные коробки без окон.
И отправили обратно во Францию, предварительно сказав им, что они едут на Кипр.
Где-то я это уже слышал, помните Бабий Яр?
«Возьмите с собой вещи, вы уезжаете…»
31 июля корабли пришли в Марсель.
В знак протеста евреи отказались покидать их и провели в трюме три недели, умирая от жары и начавшихся болезней.
Пресса начала шуметь.
Негромко, подумаешь, евреи, но все же.
Тогда, спустя три недели, британские власти пригрозили евреям отправкой в Германию, если те не покинут корабли.
И в начале сентября 1947 года таки перегнали корабли в Гамбург, британскую оккупационную зону.
Где, применив силу, заставили евреев сойти на берег.
А если еврей сошел на берег в Германии, грех не поместить его в лагерь.
Пусть это не лагерь смерти, а лишь лагерь для перемещенных лиц.
Чем богаты, тем и рады.
И вот, спустя два года после окончания войны, четыре с половиной тысячи евреев стояли вдоль колючей проволоки немецкого лагеря, и на их руках по-прежнему синели татуировки лагерных номеров.
Через две недели британцы ушли, передав власть в лагере Хагане.
Которая, сделав поддельные документы, переправила евреев в Израиль.
В этот же день, 18 июля 1941 года, лишь за шесть лет до этого, налетом немецкой авиации был уничтожен железнодорожный состав, эвакуировавший из блокадного Ленинграда 2000 (!!!) детей.
Я это к чему.
Вы, когда ищете сходство между режимами – ищите везде.
А то вдруг чего пропустите, будет неудобно перед теми, кто не пропустил.
И ссылки «а вот евреи резали англичан в Палестине», – оставьте себе.
Было за что.
Не сомневайтесь.
Мало резали.
22 февраля 1901 года родился первый бригадный генерал Армии обороны Израиля.
Командующий Иерусалимским фронтом.
Абсолютно мирный человек.
Американский юрист, Давид Маркус.
Добровольно пошел в американскую армию с началом Второй мировой войны.
Был членом американской делегации на Тегеранской конференции.
Настоял на переводе в действующую армию, участвовал в Высадке в Нормандии в частях ВДВ.
Воевал в Европе и на Тихом океане, участвовал в Потсдамской конференции.
Насмотрелся.
Концлагеря, документы, выжившие узники, пленные.
Для него еврейский вопрос закрыт не был.
Бросил Америку, в 1948 году приехал в Израиль и под чужим именем вступил в Хагану.
Когда евреи провозгласили создание своего Государства, арабский мир начал войну.
Долгую, беспощадную, кровавую серию войн.
Каждая из которых была решающей.
Но та, самая первая, была особенной.
Назначенный командующим Иерусалимским фронтом Давид Маркус был застрелен израильским часовым в ночь вступления в силу перемирия – 11 июня 1948 года.
Ошибка часового.
Нелепая смерть.
Но какая жизнь…